Владимир Геннадьевич Поселягин 
Феномен

Уникум – 2

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=68697483&amp;lfrom=23664292
«Феномен»: АСТ; Москва; 2023
ISBN 978-5-17-151103-6
Аннотация

Ростиславу Барду всегда везло. Вот и сейчас фортуна снова оказалась благосклонна к нему, подарив то, о чём он не смел и мечтать. Пользуясь открывшимися ему возможностями, он будет бить немцев в их же тылах, сформирует армию, возьмёт захваченный немцами Минск и предотвратит блокаду Ленинграда. А пока он подполковник-танкист, кинутый волей советского генерала в тыл немцев. Итак, лето сорок второго во всей красе.

Владимир Поселягин
Феномен

© Владимир Поселягин, 2023
© ООО «Издательство АСТ», 2023

Глава 1. Неожиданный подарок с небес

Купол парашюта белел над головой, меня чуть раскачивало на лёгком ветерке. Пересекавшие торс ремни больно сдавливали тело. За спиной висел вещмешок, спереди – второй, на правом боку – ППШ. Похоже, я опускался на лес. Внизу – темнота, вокруг ни зги не видно – ни света, ни костров. Надеюсь, не поломаюсь. Сам не видел, но от бывалых разведчиков слышал рассказы о том, как они находили на деревьях трупы неудачников, насаженных на ветки, как на колья. Такое пусть редко, но случалось. Я надеялся, что моя удача меня не подведёт.
До поверхности оставалось метров сто, когда сработала она – моя удача. Но я это понял чуть позже.
Рядом со мной, освещая ночную мглу, вдруг завис яркий шар размером чуть больше моей головы. Свет резал глаза, и я был вынужден щуриться. Самое интересное, что вместе с шаром замер и я: не мог шевелить телом, только головой. Но говорить мог, и, пользуясь такой возможностью, высказал матерно своё мнение по поводу происходящего.
Я этот шар принял за шаровую молнию, хотя грозы рядом не было. Природа загадочна, поди изучи её. Однако шар завис и заговорил. Нет, шока, к счастью, не было, спасибо моей болезни, а матерился я больше от неожиданности.
Неизвестный говорил мужским голосом, на русском, но с лёгким акцентом:
– Ростислав Бард, внимание. У нас не больше минуты. К вам обращаются сотрудники центра Университета Временного Кольца. Мы используем машину времени, чтобы вам было ясно. Нам нужен специалист в другом мире. Там умирает полковник Богданов, командир тридцатой танковой дивизии четырнадцатого мехкорпуса четвёртой армии Западной области. Он умирает от удара виском об угол стола: поскользнулся во время совещания в штабе. Командиры, находящиеся рядом с ним, пытаются ему помочь, но у них не получится. Нам нужен профессионал, душу которого мы могли бы поместить на место души погибшего полковника. До начала войны – три недели. Задача – по мере своих сил повлиять на ход истории.
– Зачем вам это?
– Социальный эксперимент.
– Вы меня убьёте?
– Нет, внизу – немецкая танковая колонна на отдыхе, семнадцать опытных немецких солдат. Они вас уже видят, и они вас уничтожат. Ваша душа освободится от повреждённого вместилища, а мы перехватим её и вселим в тело полковника. Мы так уже делали, процедура отработана.
– А то, что я в новом теле со старой памятью – это ваша работа?
– Нет, это ваша заслуга. Мы вышли на вас случайно, вы так ярко заявили о себе. Мы ещё продолжаем изучение этой непознанной, загадочной структуры, которой является душа. Но вы не один, перерождаясь, сохранили память. Это редкое явление, но так бывает.
– Генерала Богданова я знаю, отлично вместе поработали в штабе Юго-Западного фронта. Странно, что он погиб.
– В разных мирах жизнь идёт по-разному.
– Ладно, допустим, я согласился. Что мне это даст?
– Оплата?
– Да.
– Что вы хотите? Хотя могу предложить то, что вас заинтересует, все на это соглашаются. Вы знаете, что такое безразмерное хранилище?
– Читал в книгах.
– У нас есть такие. Максимальный размер – двести пятьдесят тонн. Приписываются к энергетической оболочке, той самой душе. Содержимое при перерождении сохраняется.
– Беру.
Помимо этого голоса я слышал ещё один, еле уловимый, заметно моложе, который отсчитывал время, оставшееся до закрытия окна – как долго они смогут держать эту территорию. Причём, как я понял, заморозили они только окрестности: я засёк краем глаза, как что-то полыхнуло на горизонте. Значит, время останавливать они не могут, у них какие-то другие разработки.
– Размер хранилища? – уточнил голос.
– Что значит размер?! Максимальный. И два.
– Два нельзя использовать: оба работать не будут. Управление интуитивное, запускается у всех по-разному: у кого за три дня, у кого и через месяц. У нас шестнадцать секунд. Мы освободим вам правую руку и передадим «зерно», его нужно проглотить. После этого последует ваша гибель, и мы заберём вас.
– Добро.
Мне действительно разморозили руку, и на мою открытую ладонь легла светящаяся таблетка. Ощущая себя Нео из «Матрицы», я сразу проглотил её – словно небольшой кусочек тёплого сливочного масла скользнул по пищеводу. А чего думать? Времени мало, хотели бы убить, давно убили бы, а от такого подарка не отказываются. Тот же голос пожелал мне удачи.
Тут свечение пропало, и я продолжил спускаться. Сразу вырвал из кобуры пистолет и приготовил его к бою, а в зубы сунул запасной магазин. Странные эти инопланетяне: меня ещё не убили, а они уже договорились, куда мою душу отправлять. После общения с ними я сразу переключился на ожидающий меня бой с немцами, решив, что насчёт самих портальщиков подумаю позже. Были там несколько моментов, которые меня насторожили.
Итак, семнадцать немчиков… Это не смешно. Я даже вспотеть не успею. Будем бить. Ночь, преимущество как раз у меня. Я очень надеялся, что удача меня не подведёт, она всегда со мной, надо лишь немного ей помочь. Я не хотел уходить из этого мира, если только стариком.
Лес, колонна на отдыхе, да ещё танковая, и ни одного костра. О чём это говорит? Да о том, что лес им как мать родная, а это уже настораживает. Для кого лес может быть неопасным? Для егерей? Да, вполне возможно. Но не для танкистов. Эта колонна меня серьёзно напрягла, но я был совершенно спокоен и готовился к бою. Это всё, о чём я успел подумать: спуск был быстрый.
До самого последнего момента немцы себя не обнаруживали. Я действительно опускался рядом с их стоянкой. Больно хлестнули по лицу еловые лапы; хорошо, что успел закрыть глаза. Я успел подумать о том, какая это радость, что подо мной хвойный лес, и тут по стопам не больно ударила мягкая земля. И почти сразу загорелись четыре ручных фонарика, и в несколько голосов раздались окрики на гортанном немецком:
– Руки вверх!
А теперь бой. Резко развернувшись, я дёрнул левой рукой ремень на груди, освобождаясь от лямок парашюта, и четыре раза выстрелил. Практически очередью, но для каждого немца с фонариком была своя пуля. Те попадали, а я повёл плечами, скидывая лямки парашютной системы, и шагнул за дерево. Оно тут же затряслось от попадания пуль, и я как раз вовремя упал на старую хвою, иначе достали бы: ствол был тонким. Стреляли по мне, как я определил, один МП и несколько карабинов.
Фонарики, падая, светили во все стороны, но вокруг меня была мёртвая зона, тут было темно. Я открыл огонь по мечущимся у машин теням. Каждому по пуле: не убью, так хоть остановлю. Пистолет у меня был снаряжён не по инструкции: один патрон в стволе и восемь в магазине. Восемь выстрелов – и выкину пустой магазин из рукоятки, а потом подберу и вставлю запасной.
Не взводя затвора (напомню, патрон в стволе), я продолжил вести прицельный огонь. Четыре выстрела – и всё, немцы перестали метаться. Я слышал стоны, сдавленный мат на немецком и как двое взводят затворы своих карабинов, выбивая стреляные гильзы.
Лёжа за деревом, я скинул лямки вещмешков, да и ППШ тут же оставил, он мне пока не нужен. Раз мне обещали безразмерное хранилище, то, побив немчуру (кстати, что-то маловато их для колонны), может, что-нибудь и приберу. Правда, хранилище не сразу заработает, придётся пока спрятать, но ничего страшного, есть где: тут кругом сплошные леса. Я находился где-то между Великим Новгородом и Вышним Волочком, в зоне наступления армии Петровского.
Помня о трофеях, я стрелял по теням, стараясь не повредить технику. Мне сказали, что колонна танковая, но я рассмотрел в темноте несколько силуэтов грузовиков. Глядишь, пригодятся. К слову, я опустился в пяти метрах от обочины дороги. Там на ветвях до сих пор купол парашюта белеет. Штурман как будто специально метил, чтобы я тут опустился.
Я по-пластунски ушёл в сторону, ладонью проверяя перед собой дорогу, чтобы что-нибудь подо мной не хрустнуло. Дважды выстрелил на звук, по тем двум, что так громко перезаряжали свои карабины, и тут же откатился в сторону, так как на звук моих выстрелов, в свою очередь, сработал МП, взрывая пулями старую хвою. Он высадил весь магазин, но по мне не попал.
Зато я одиночным выстрелом снял автоматчика. Тут нужно было работать ювелирно, потому я и оставил с вещами свой ППШ. Достав из кармана камуфляжных брюк запасной магазин, второй и последний, я приготовил его. В пистолете оставались два патрона: один – в стволе и один – в магазине. Немцы продолжали палить. Выстрелив в ответ на звук выстрела, я услышал шум падения (брякнул металл о металл), быстро поменял магазины, выстрелил ещё четыре раза и снова сменил позицию, укрывшись за стволом следующего дерева.
И тишина. Слышны только стоны раненых, и всё. А ведь я всех кого нужно поразил, семнадцать человек, я считал. Теперь зачистка. Однако торопиться не стоит. Я извлёк недострелянный магазин и, достав из другого кармана брюк патроны, снарядил ими оба магазина, после чего, снова зарядив своё оружие, скользнул к дороге.
Переползая от ствола к стволу (под ёлками не походишь: нижние ветви низкие, кое-где руками приходилось поднимать, чтобы проползти), я стрелял на шум. Пять выстрелов – и стоны прекратились. Вот теперь была она, нужная мне мёртвая тишина. Я быстро подобрал все четыре фонарика, три выключил, а с четвёртым обошёл тела. Семнадцать насчитал, убедился, что живых больше нет.
Ну, и стало ясно, почему танки не были использованы в этой схватке. Оказалось, я, когда стрелял по мечущимся теням, первыми поразил танкистов. Все шестеро тут лежали, в чёрных комбинезонах. Четверо, что неудивительно, были в наших советских танкистских шлемофонах, двое других – в пилотках. Я обошёл технику, которой тут было шесть единиц, изучил документы, собранные с тел, и стал разбираться, что за подразделение мне встретилось, потому что состав техники ввёл меня в недоумение.
Танков тут было, три единицы, но все советские. Два Т-40, один с ДШК в башне, а второй – со ШВАК-Т, 20-миллиметровой пушкой. Третьим танком был редкий Т-38М, их и выпустили-то всего десять единиц. Мне нравилось в этом танке то, что машиной может управлять и командир, там дублировано управление.
Автотехники тоже было три единицы. Среди них два однотипных французских бескапотных двухосных и полноприводных грузовика. Мне уже встречалась одна такая машина в сорок первом, очень редкая модель, французы строят их для вермахта. Обе машины сорок первого года выпуска, не особо и потасканные, хотя побегали немало: у одной – тридцать тысяч пробега, у другой – тридцать четыре. Третий грузовик – нестандартный «Опель-Блиц», тоже двухосный и полноприводный. Новенькая машина этого года выпуска.
И вот к какому выводу я пришёл. Была сформирована ягд-команда для борьбы с партизанами или диверсионными группами, ну или несколько, входивших в одно подразделение. В этой группе были и танки, причём советские, вон кресты намалёваны, серой краской броня покрашена. Видимо, одна такая ягд-команда загнала наших куда-то в болото или на остров, где потребовалась именно плавающая бронетехника: как видите, состав довольно ясно на это указывает. Вот и шла колонна в ту сторону, да ночь их в дороге застала.
Теперь по составу колонны. Шесть танкистов и два шофёра с «французов», плюс офицер, старший колонны, были в форме СС. Это девять человек. Те шестеро, что из третьего грузовика, были миномётчиками из пехотной дивизии, плюс шофёр и командир расчёта – ещё восемь человек. Вообще, у таких ягд-команд свои миномётчики, но тут, видимо, потребовался крупный калибр или, может, не могли дотянуться батальонными (у них вроде дальность – два километра), вот и позаимствовали у пехотинцев этот расчёт.
К прицепному устройству грузовика был присоединён поставленный на колёсный ход советский полковой миномёт калибра 120 миллиметров. В кузове лежали штабеля ящиков с минами, боекомплекта два, не меньше. Хотя нет, полтора примерно. Часть кузова была освобождена для перевозки расчёта, который использовал ящики с минами в качестве лавок. В двух других грузовиках были боеприпасы для трёх танков и топливо к ним, полные кузова. Причём топливо было наше, в бочках: видимо, знали, что их синтетическое быстро запорет наши движки.
Немцы не меняли штатное вооружение танков, как обычно любят это делать, пользовались нашим. Хотя зря я эти бронемашины танками называю. По моей личной градации это танкетки. Всё, что весит меньше десяти тонн, не имеет пушечного вооружения и брони хотя бы 20 миллиметров, – всё это танкетки. Хотя по стандартам РККА это именно танки, лёгкие, но танки.
Однако для меня эти бронемашины идеальны. Экипаж – два человека, но я и один справлюсь. Во всех трёх машинах можно перебираться с места механика-водителя на место командира-стрелка и обратно. Не сразу и не быстро, особенно на Т-40, из-за коробов с патронами, но возможно. А на Т-38М управление бронемашиной вообще дублировано у командира. Терять эту захваченную технику я не желал категорически, она мне нужна.
Ну а пока начал возиться с телами, снимая с них всё ценное, и продолжал обдумывать ситуацию, в которую попал.
– Гад! – отчётливо разнеслось над дорогой.
Разогнувшись над телом офицера, с которого начал сбор трофеев, я закрутил головой. Сообразив, наконец, что это те портальщики, я поднял средние пальцы обеих рук и сказал:
– Спасибо за подарок.
А после продолжил возиться с трупами. Сначала всех раздел до исподнего, потом по одиночке оттащил их в лес метров на сто пятьдесят, чтобы до дороги не доносилась вонь разложения и трупы не сразу нашли. Там был удобный овражек, заполненный водой: места-то болотистые. Время полпервого, нужно найти укрытие и перегнать туда всю технику, ну а потом ожидать, когда запустится хранилище. Я знал, что оно есть. Не могу описать свои ощущения, но я чувствовал, что то «зёрнышко» начало работу.
Вся эта техника идеально подходила мне как диверсанту. Жаль, мотоциклов не было, что странно, но ничего, ещё добуду. Идея их использования у меня была такая: подбираюсь к месту будущей засады, не выдавая себя шумом движения бронетехники, достаю танк, занимаю место командира и открываю прицельный огонь, а потом сматываюсь на танке, тут уже и пошуметь можно. Возможности открывались просто шикарные.
Петровский сказал, чтобы я набирал тут народ, но нет. Это не степи Украины, где один в поле не воин. Тут леса и болота, и мне комфортно воевать именно одному: так я не засвечу хранилище. Пусть размеры его небольшие, как раз для личного использования, но я и этому рад, а быть складом для кого-либо я не желал категорически.
Но сейчас пока не до хранилища. Пока я изучал трупы, снимая с них всё, что может мне пригодиться. И если с солдатами СС всё было ясно, то вот миномётчики меня насторожили.
Похоже, командир миномётного расчёта воевал в Африке: к его ранцу в кабине «Опеля» был приторочен ПП Томпсона, «Томми-ган», как его показывают в фильмах про итальянскую мафию в Чикаго тридцатых. Видимо, унтер тоже фильмы смотрел, из-за этого его и прихватил, редкий экземпляр. Дисковый барабан, рукоятка спереди к стволу крепится. В ранце я нашёл два запасных диска и кобуру с кольтом М1911.
А почему я решил, что командир из Африканского корпуса? На кинжале была пальма – тактический знак этого корпуса. Патронов немного, около сотни россыпью. У пистолета и пистолета-пулемёта один бое запас, как у моего личного оружия, удобно. У остальных оружие было штатное. Да и дивизия эта мне известна: я читал сводки, она стоит на левом фланге наступления армии Петровского. Колонна эта ехала от фронта и расположилась на обочине.
А пока стоит описать, что я взял из трофеев кроме бронетехники и грузовиков. С тел я снял восемь пистолетов: шесть – с танкистов, один – с офицера (это был унтерштурмфюрер СС, что соответствовало званию лейтенанта, ниже просто не было) и один – с унте ра, командира миномётного расчёта. Теперь у меня было пять вальтеров, три парабеллума и отдельно считаю кольт.
Из пистолетов-пулемётов было пять МП-40 – с офицера, унтера-миномётчика и трёх танкистов: оказалось, что по одному ПП входит в штат бронемашин. Там, на спинках сидений командиров, висели и подсумки с запасными магазинами к ним. Стоит отметить, что у простых танкистов было по одному подсумку с тремя запасными магазинами, тогда как у офицера и унтера – по два подсумка с тремя магазинами в каждом. Ну и плюс ПП Томпсона.
У шофёров и миномётчиков были карабины Маузера, девять штук. Ручных пулемётов не было, только штатное вооружение танкеток. Всё это я складировал в кузов машины с минами, а также и всю форму, обувь и амуницию. Документы немцев я сложил в планшетку, снятую с офицера, потому что своей у меня не было. Наспех же собирался: приказали – и уже лечу.
Когда закончил с вещами, перетаскал тела. Потом, подсвечивая себе фонариками, сначала одним, пока он не сел, потом вторым, замёл следы срубленными ветками. Свои вещи перенёс в передовую танкетку с автоматической пушкой. Колонна стояла так, что впереди находились два Т-40, потом – все три грузовика, и замыкающим был Т-38М.
Судя по карте офицера, им нужно было проехать ещё километров тридцать, а после свернуть, но куда дальше, неясно. Во всяком случае, куда бы немцы ни катили и против кого ни должны были бы воевать, я надеюсь, что наши смогут отбиться и уйти. Я сейчас находился на трассе, ведущей из Твери на Великий Новгород. Да, я знаю, что сейчас не Тверь, а Калинин, но мне так удобнее. Я даже числюсь за штабом 21-й армии Калининского фронта, которую недавно передали с Западного фронта на Калининский.
Трасса днём должна быть оживлённой, но по ночам тут никто не ездит: боятся немцы. Вот и эсэсовцы, выехав явно позже необходимого, встали переждать тёмное время суток. Причём костёр у них был, я нашёл пепелище. Ужин готовили, а поев, освещали стоянку, но, видимо, когда услышали гул самолёта, костёр сразу потушили, залив водой. Поэтому я их и не видел. Но меня предупредили, и все этой встречи ждали. Хорошо, на моей стороне победа оказалась.
Я прибрал все гильзы и замёл веником следы, включая следы волочения тел в лес. Свои вещи убрал в передовую машину. Сдёрнул с ветвей купол парашюта и, свернув его в комок и убрав в парашютную сумку, закинул в кузов третьей машины, той, что с минами. Туда же я сложил всё оружие с немцев и другие трофеи. У других машин кузова и так были полные. Машины были тентованные, только у третьей задний полог распахнут, но это и понятно, почему.
Теперь стоит поискать, где укрыть технику. Причём можно не загонять её слишком глубоко в лес, главное, чтобы следов съезда не было видно. Идти по дороге и искать съезды смысла нет: старые поди рассмотри. Нужно по опушке идти, вот я и двинулся бегом, освещая всё вокруг фонариком. Километра два пробежал, потом в обратную сторону, по другой обочине, и, не доходя метров четыреста до колонны, обнаружил старый тележный след. Дорога уже заросла, ею давно не пользовались, но это было именно то, что мне и нужно.
Изучил я её на километр – там дальше оказались топь, болото и поломанная гать. Я вернулся к стоянке, завёл всю технику, сел в передовую танкетку и, стронув её с места, покатил к съезду. Поставил тут бронемашину и так, по одной, перегнал сюда всю технику, заглушая по прибытии двигатели: мне тишина нужна, чтобы услышать противника издали.
Закончив, я снял лопату с передового Т-40 (немцы аккуратисты: положено иметь шанцевый инструмент – они имеют) и начал выкапывать на опушке кустарник, а после относить его в сторону. Сделав проход, загнал технику в лес, почти к гати, вернулся и стал вкапывать кустарник обратно, маскируя место раскопок старой листвой. Даже усилил кустарник, выкопав в лесу кусты и посадив их тут же.
Потом в лесу я откапывал дёрн и аккуратно укладывал на место колеи: техника гружёная, тяжёлая, изрядную колею в мягкой почве продавила. Потом с веником прошёлся по дороге, заметая следы. Поправил лопатой следы в месте съезда и снова прошёлся веником сверху. Изучив внимательно место боя, нашёл ещё несколько незамеченных ранее гильз и снова поработал веником. Вернувшись с ведром, найденным в одном из грузовиков, полил корни пересаженного кустарника, чтобы не помер.
Уже светало, когда я вернулся к колонне. Стал укладывать всё ценное в передовую танкетку. Если обнаружат, рвану на ней по лесу прочь. Я посмотрел путь, в принципе, уйти можно, главное не разуться: узкие гусеницы – беда этих машин.
С утра по дороге друг за другом начали движение колонны, окончательно скрыв следы боя. Я при свете дня поправил маскировку, полил дёрн, взяв воду в луже из оврага. Всё изучил. Ну а потом, поужинав, лёг спать. А есть, кстати, очень хотелось: видимо, влияние хранилища, которое, разворачиваясь, требует энергии. Хотя это странно, приписывается оно к душе, а отклик идёт физическому телу. Может, душе тоже энергия нужна? От пищи? Тогда да, всё сходится. Только вот беда – поел, сытость почувствовал, а через час снова есть хочу. А еда сытная, макароны варил с тушёнкой.
Перед сном, посасывая трофейную галету, я прикинул насчёт портальщиков. Я сильно сомневался в том, что у них есть машина времени. Перед своей гибелью я читал зацепившую меня книгу одного учёного, который описывал параллельные миры. Я был согласен с ним в том, что путешествовать в прошлое нельзя, а шастать по параллельным мирам, где время, в отличие от твоего родного мира, течёт в разные эпохи, вполне возможно.
Видимо, кто-то собрал такую установку, и вот пользуются. И цивилизация, судя по всему, довольно развитая, раз имеет матрицы по выращиванию безразмерных хранилищ. Конечно, размеры у них есть, вполне определённые, но всё равно это классная штука, и отказываться от неё я категорически не желал. Нет, конечно, могу и без него прожить: тайники знаю, где, что нужно, куплю. Но в том и разница, что хранилище заполнил – и пользуйся, когда нужно. А к схрону нужно топать, продавать ценности, чтобы купить необходимое… Время-то теряется.
Не-е, подарку в виде хранилища я был очень рад.

* * *

Восемь дней пролетели как миг. Сейчас я, замаскировавшись, лежу на опушке, наблюдаю за постом регулировщиков и размышляю. Восемь дней – именно столько времени прошло с момента боя на дороге и захвата колонны техники. Что я делал эти восемь дней? Машинами занимался, трофеями, наблюдал за дорогой. Судя по нервному движению, бои идут уже серьёзные. Жаль, рации нет, я бы послушал. У немцев раций тоже не было, даже у миномётчиков. Видимо, им на месте должны были радиста с прибором выдать для корректировки ударов.
Я перебрал трофеи, в том числе и ранцы, определив, что забрать, а что отправить в мусор. Нашёл шесть биноклей: три от танкистов, один офицерский, один у унтера-миномётчика, и у него же в ранце – морской, вроде британский. У офицера нашёл фотоаппарат «Лейка» с запасом плёнок и полный фотоальбом – для него память, а для нас свидетельство зверств ягд-команды. Особистам потом передам со всеми бумагами, что взял в колонне.
Портальщики больше не появлялись: видимо, махнули на меня рукой, чему я был рад. Хранилище заработало через семь дней, и я понял сразу, когда это случилось. Картинка, пока с пустыми файлами, замерла перед глазами. Я поиграл, убирая и разворачивая её с помощью флажка в верхнем левом углу, а после стал экспериментировать и разбираться, как это работает. Убрав, наконец, добычу в хранилище, я с немалым облегчением вздохнул. Всё заработало, и я был счастлив.
Постоянно сосущий голод начал стихать. За это время я не только всё своё подъел, но и запасы немцев порастряс. У них они тоже были небольшие, но дня на три всему личному составу хватило бы. Я свои припасы, рассчитанные на десять дней, съел за два, да ещё и немецкие ополовинил.
А колонну искали, ох как искали. Я видел, как немцы на мотоциклах медленно ехали и изучали обочины, а потом, через несколько дней, и пешком проходили. Однако не помогло, я за эти дни хорошо всё замаскировал.
Хранилище работало так: убираешь касанием вещь, и перед тобой появляется список, который можно листать вниз. Каждая вещь высвечивается картинкой. Всё понятно, для дикарей сделано, «бусы» мне подарили. Причём у каждой вещи своя картинка: у пригоршни патронов – своя, у одного ящика со снарядами – своя, у штабеля – своя. Так что не забуду, что положил. Полистал список, нашёл, что нужно, и достал. Удобно.
По этой причине я и убирал всё отдельно. За это время я обслужил танкетки и грузовики (надо же было руки куда-то приложить), заправил их, боеприпас проверил, отстирал комбинезоны, шлемофоны, и всё прибрал. Сначала отправил в хранилище три единицы бронетехники, и в меню появились их картинки, с крестами на башнях. То, что было в кузовах грузовиков, отправил следом. Отдельно убрал миномёт и отдельно – каждый грузовик. Мне они нужны пустыми, перевозить грузы мне не требуется, для этого хранилище есть, а грузовики меня будут катать.
Миномёт был наш, но мины к нему немцы уже сами производят, судя по маркировкам на ящиках. Он был выпущен в августе прошлого года и, видимо, захвачен в боях. Немцы его очень уважают. К слову, ДТ-29, танковый пулемёт, довольно прожорлив. Все диски, согласно штату, находились на своих местах в бронемашинах, но если к основному вооружению боезапаса было достаточно, то винтовочного калибра всего четыре ящика. Это восемь цинков, восемь тысяч патронов – мизер.
Я обслужил всё личное оружие немцев, почистил и снарядил. Форму отстирал, от попорченного избавился, но немало и оставил. Для себя подобрал два комплекта формы и три комбеза, дыры зашил. Для каждого оружия – свой лот, как я это называл. Карабины я обматывал ремнями с подсумками с боеприпасами и убирал. Также и автоматы, и пистолеты, чтобы кучей не доставать. Что важно, вес хранилище показывало во вполне русских килограммах, видимо, само под меня адаптировалось. Удобно.
Общий вес бронемашин – пятнадцать тонн с небольшими килограммами. Тут и полная заправка, и боекомплект. Три грузовика едва потянули на восемь тонн. А остальные трофеи весили четырнадцать с половиной тонн. Общий вес добытого, как показало хранилище, – тридцать восемь тонн и триста двадцать два килограмма. Уже неплохо. Больше бронетехнику брать не буду, если только «тридцатьчетвёрку», остальное не интересует. Буду набирать то, что нужно для удобства жизни и для быта.

Глава 2. Ожидание

Как только я всё убрал в хранилище, сразу покинул место стоянки, несмотря на то что уже наступил вечер и часа через три стемнеет. При мне были только ППШ и ТТ, а всё остальное в хранилище, включая оба сидора. Вот так воевать можно, вот это я понимаю, комфорт. Двигаясь рядом с дорогой, я отмахал километров десять, и это порядочно. Почти всё время бегом: нужно форму вернуть, а то задыхаюсь.
Вышел к речке. С этого места мне были отлично видны оба моста: как автомобильный, по которому сновали колонны, так и повреждённый железнодорожный (явно наша авиация поработала), который сейчас восстанавливала ремонтная бригада. Ну, я и решил тут повеселиться, так скажем. Миномёт есть, цели вижу, а песчаная коса на небольшой излучине реки – отличное место для позиции. С той стороны меня не видно, а мне стоит только привстать на цыпочки, и вот они – вблизи автомобильный мост и чуть дальше железнодорожный.
В темноте я переплыл речку, разбил лагерь и хорошо выспался. Проснулся засветло, позавтракал и, установив миномёт (а тяжело ворочать его одному), стал готовить мины. Немцы проснулись, тоже позавтракали, и к семи утра началось активное движение по трассе. Пока железнодорожный мост был перекрыт, они использовали автомобильную дорогу.
Я приготовил тридцать мин. Чёрт его знает, сколько их потребуется. Примерно на глаз прикинув, куда полетит мина, покрутил штурвальчики (да вообще наугад), опустил первую мину в ствол и сразу закрыл уши ладонями. Вроде всё правильно сделал и мины как надо снарядил. Хлопок – и мина ушла в полёт, а я тут же вооружился биноклем и стал ожидать разрыва.
Разрыв поднялся у железнодорожного моста, практически рядом, можно сказать, накрытие. Но целился-то я в автомобильный, а он на три километра ближе, всего в километре от меня. Хотя то, что попал в реку, уже порадовало, пусть она узкая, но мина и на берегу могла рвануть. Ладно, железнодорожный мост так железнодорожный.
Я чуть подкрутил штурвальчики. Тут, к слову, удобное грузило на бечёвке висит, удобно выводить горизонталь. Это, если проще, значит ориентироваться, как миномёт стоит, его блин, ровно или нет. С каждым выстрелом поднос садился крепче, так что точность выстрелов была высока. Третьей миной я попал в мост, полетели обломки.
Пристрелявшись, так и бил по полотну от одного берега до другого. Досталось и ремонтному поезду. Там в топке держали пар, и это давало мне возможность ориентироваться по дыму. Судя по тому, как полыхнуло, я попал прямо в котёл. Честно – случайность. Двадцать мин потратил, но мост изувечил серьёзно. Он не рухнул, но на ремонт им теперь больше времени потратить придётся.
Теперь автомобильный. Что удивительно, на обстрел там не обращали внимания, колонны по-прежнему шли. Причём шли сами: мост был широкий, а регулировщиков нет, только охрана. Вот охрана в конце концов и забеспокоилась. А когда я прямо на них прицел навёл и две мины потратил, наблюдая, где встают разрывы, они вообще ударились в панику. По верху моего укрытия прошлись зенитками, засыпав меня песком, и чё?! Я в мёртвой зоне.
С каждым разом я стрелял всё точнее, да тут и ближе, а потому всё хорошо видно. Это по железнодорожному я стрелял, используя морской бинокль для наблюдения. Это мощь, и миномёт, и бинокль. Не стоит думать, что я выпускал мины на скорость: не успела одна подняться в небо, а уже другая в стволе, как работают опытные расчёты. Ничуть. Выпустив мину, я наблюдал в бинокль, где она рванёт, и только после разрыва, если требовалось, поправлял прицел и опускал следующую мину. Так что огонь я вёл три минуты, пока мины не закончились.
Десяти мин автомобильному мосту хватило: он деревянный был, так что заполыхал. Точнее даже, пяти, потому как две я потратил на прицеливание (классическая вилка была), пятью напрочь разрушил полотно, а последние три пустил по правому берегу, где стояла техника. Похоже, в топливозаправщики попал, красиво горели.
Но хорошего понемногу. В мою сторону уже бежали немцы. Очень злые немцы. Поэтому, убрав миномёт, я рванул прочь. И ушёл. Тут вокруг леса, поди слови. А вообще, мне понравилось использовать подобное оружие. Даже если бы был танк с пушкой, вряд ли результат был бы лучше; во всяком случае, я очень сильно сомневаюсь. Жаль, мин мало, чтобы так повеселиться.
Одна из моих задач – уничтожение аэродромов противника. Я уже советовал диверсантам использовать для ударов по авиации миномёты, и идея оказалась вполне даже удачной. Воспользуюсь ею. Только мин нужно больше, у меня около сорока осталось. Да, такой вот боезапас был у миномёта, кузов у грузовика не резиновый. Зато хорошее дело сделал, начал работать по вражескому тылу.
Весь день я убегал, могли ведь и собак по следу пустить. Всё, что мне в голову приходило, чтобы таких следопытов со следа сбить, я использовал. По рекам уходил, по болотам. Один раз вышел на трассу, пока она пустовала (мост-то я разрушил), достал грузовик «Опель» и проехал на нём километров двадцать в сторону Новгорода. Дальше на карте был указан перекрёсток, я до него не доехал, а убрал машину и ушёл в лес.
Вот так я и встретил восьмой день. Мысленно прокручивая события прошедших дней, лежал на опушке, наблюдая за постом регулировщиков. Хочу фельджандармов поймать, они многое знают. Надо будет брать их ночью, как стемнеет, а пока есть время, отдохнём. Я так устал бегать по этим зарослям.
Ушёл вглубь леса, отбежал подальше и сделал лёжку. Поел горячего супа: у меня в хранилище были два котелка готовых блюд. Остальную провизию необходимо готовить. Надо будет как-нибудь выделить на это время и приготовить про запас. Поев, я улёгся спать.
Причина того, что я решил напасть на пост в темноте, заключалась в том, что фельджандармов тут не было. Были трое солдат-регулировщиков, обер-ефрейтор за старшего, и охраняло их аж целое отделение солдат. Ну да, я говорил уже, какая ценность эти фельджандармы. Наши разведчики и диверсанты специально на них охотились и в итоге так сократили их поголовье, что они стали вымирающим видом. Скоро в Красную книгу внесут. И шутки в этом особо и нет, факты излагаю.
Тогда получается, что и аэродромы серьёзно прикрыты. Миномёты против них не раз использовали, и немцы выработали тактику охраны и против миномётчиков. Ничего, я ещё что-нибудь придумаю. Шансов подобраться к посту днём всё равно нет: будет бой, и вряд ли я буду иметь в нём преимущество.
И представляете, я проспал. Стыдоба. Утром, матерясь, позавтракал и сбегал к посту. Потом снова лежал, уже на другой лёжке, и размышлял. Шансов днём нет, скорее меня загасят, так что уходим. Сидеть тут до следующего вечера я желания не имел. Под вечер снова вернусь сюда и продумаю, как взять пост. Пара идей уже есть, но может, ещё что появится.
А до вечера лучше побегаю вокруг, поищу, что к рукам прибрать можно в качестве трофея. Может, что ценное попадётся, главное, взять без повреждений. Сейчас-то есть куда убирать. Стоит, пожалуй, рвануть обратно: я там вчера, когда мимо проезжал, видел лесное озеро в стороне от дороги. С одной стороны просвет и дорогу с берега видно – отличное место для отдыха. Может, кто соблазнится и попадёт в мои сети? Вот так я и устроил себе шестикилометровую пробежку по лесу.
И знаете, даже сети ставить не пришлось, тут я бы их не вытащил, столько добычи. На берегу озера стоял целый табор из автомобилей, и офицеров хватало. Похоже, пока дорога была закупорена (думаю, скоро сапёры наладят переправу), они и отдыхали тут, рыбачили. У меня слюнки побежали, когда я увидел бамбуковые удилища, вот это отличный трофей, я и сам рыбачить любил. В тени стояли палатки, на костре жарили тушу подсвинка: похоже, дикие кабаны вышли к озеру на водопой, вот и удалось мелочь подстрелить. А запахи ничего, вон обед уже почти готов.
А сколько техники тут было разной… Вся линейка европейского автомобилестроения, в основном, конечно, германского производства, но были и итальянки. Мотоциклов штук шесть, все с колясками и пулемётами, полтора десятка легковых автомобилей, а также шесть грузовиков – это, видимо, охрана. Один из грузовиков был радийный, из КУНГа в открытую дверь выглядывал радист, в трусах и майке, но с наушниками на голове. Второй – пушечный броневик, двухосный, полноприводный. Ещё были три «Ганомага» и «Опель-Блиц», в кузове которого стояла двуствольная зенитка, и расчёт вполне себе бдел.
А самих немцев тут было под сотню, может, чуть больше. В озере играли в водное поло, над водой разносился многоголосый крик. Офицеры в возрасте загорали на берегу, на песке, лениво общаясь. Идиллия, да и только. Однако и тут мне до темноты делать нечего: охрана более чем серьёзная. Сразу прочешут из пулемётов кусты, только пошевели ими.
Вот так, ругаясь на несчастную долю диверсанта – нигде поработать нельзя, – я отбежал к дороге и достал пушечный Т-40. Против него у немцев ничего нет, а зенитку и броневик я первым делом сожгу. На дороге было пусто, прошла только небольшая колонна в три грузовика с охраной в виде мотоцикла с пулемётом. Судя по брёвнам в кузове, для ремонта моста. Что, ещё не починили? Странно, должны были уже. Немцы понимают, насколько важны обе дороги, и должны были бросить все силы на восстановление хотя бы автомобильного.
Наверное, все объездные пути забиты техникой. Так-то сутки прошли, по времени могли бы и успеть. Видимо, что-то задержало ремонт. А вообще, мне остро необходим знающий язык, а то я как слепой и глухой во вражеском тылу, ничего не знаю, а вопросов много накопилось.
Почему немцы не использовали понтонный мост? Речка глубокая, но неширокая. Наши взяли Калинин или нет? Я, между прочим, тоже участвовал в разработке операции. В лоб его никто брать не будет, обойдём по флангам, и армия продолжит наступать. Блокировать город будут войска второго эшелона, у нас и такие есть. А наступать будут как раз по этой дороге: тут леса, других дорог нет. Другие армии пойдут по параллельным дорогам, если там что есть.
Ладно, не об этом сейчас. Когда колонна с брёвнами ушла, я достал танк, проверил ленту со снарядами, взвёл пушку и пулемёт, сняв с орудийных стволов чехлы, защищающие от пыли, и, устроившись на месте механика-водителя, запустил движок, стронулся с места и уверенно покатил по дороге к повороту на озеро. Оттуда дорогу плохо видно, но слышно, дальше пологий спуск метров сто и будет берег, весь заставленный машинами. Вроде не так уж много тут места, но хватило и для палаток, а на песчаном пляже, похоже, готовили волейбольную площадку – зарывали две длинные жердины, но что вместо сетки, я пока не видел.
Моё появление вызвало удивление и лёгкое замешательство. Вроде свой, кресты видны, тактический знак подразделения СС, но сам танк русский. Однако, видимо, кто-то из офицеров прекрасно знал, что подобный танк пропал у СС, потому что двое вскочили и завопили. Я их не слышал, но видел, как они открывают рты и как остальные сразу засуетились. Расчёт закрутил штурвалы, наводя на меня стволы зенитки. Чёрт, быстро они.
К тому моменту моя танкетка, клюнувшая носом, когда я нажал на тормоз, уже стояла, а я как можно шустрее ввинчивался с места мехвода на место командира-стрелка. Я успел первым. Чуть довернул башню и ударил короткой очередью. От зенитки что-то отлетело, и наводчик был разорван. Я тут же начал бить из спаренного с пушкой ДТ по радийной машине и по разбегающимся немцам, многие из которых поспешно выбирались из воды.
По технике я сначала старался не стрелять, но потом плюнул и стал лупить и по ней, потому что немцы использовали её в качестве укрытия. Трофеи ещё будут, а тут одних офицеров более четырёх десятков. Были и полковники, я так думаю. Краснолампасников не заметил; может, и были тут генералы, но поди пойми.
Пушкой я работал редко, не было тут для неё целей, двадцать снарядов всего выпустил – по зенитке, броневику и радийной машине, которая после зенитки была второй моей целью. Радийная и броневик горели и дымили, но это не особо мешало мне работать из спаренного с пушкой пулемёта. Хорошо поработал, пять дисков расстрелял. В лес ушли едва ли три десятка немцев, без оружия, обнажённые.
Из четырёх пулемётных расчётов, что охраняли отдыхающих, я два успел положить, два других отступили в лес. Один всё постреливал по мне, пули так и звенели по броне, но я дал в их сторону короткую очередь из пушки, и больше они не стреляли. Именно из-за них о трофеях я и не думал. Ещё подстрелят, не помирать же мне из-за какого-то добра? Будут ещё у меня хорошие трофеи. А пока я скрупулёзно расстреливал всю технику, большая часть которой уже горела, по палаткам стрелял, иногда по опушке работал, чтобы не приближались.
А потом, перезарядив пулемёт (к пушке половина боезапаса ещё была, точнее, половина первой ленты), я вернулся на место мехвода, покинул берег озера и выехал на дорогу. А там подарок – колонна грузовиков, девять единиц с бронетранспортёром в дозоре (видимо, для охраны), от расстрелянного мной моста едут. Правда, грузовики, как я видел, порожние, часть с открытыми кузовами, но это не помешало мне расстрелять их из пушки. Я сразу перебрался на место командира и открыл по ним огонь.
Немногие выжили и смогли уйти в лес, а я, отъ ехав километра на два, как раз в сторону поста, убрал танкетку в хранилище и побежал прочь от дороги, вглубь леса. Сейчас, после бойни у озера, сюда всех подтянут и ловить меня будут серьёзно. Валить надо. Так, делая круг, я как раз возвращался к озеру. Мне был нужен язык, вот и поищу его там, среди беглецов.
А у озера уже было изрядно народу в немецкой форме, набежали на стрельбу. И что меня особенно напрягло, некоторые были в камуфляжных куртках с кепи – в общем, СС, ягд-команда, по повадкам видно. Меня всего два с половиной часа не было, а сколько народу набежало. Занимались ранеными, тушили часть техники – в общем, суета стояла. Следопыты ягд-команды ушли по следам, остальные егеря двинулись за ними, и я вздохнул с облегчением.
Что я сделал? Переоделся под немецкого солдата, карабин за спину, мокрую самодельную повязку на лицо: многие так от дыма спасались, не использовали противогазы. Ну и стал бегать по берегу, собирать трофеи. Жаль, не так много их было, но зато попадался жутчайший дефицит. Правда, меня пару раз окликали, привлекая к переносу раненых и трупов, сбору имущества или тушению техники, но это не помешало мне выполнить задуманное.
Первым трофеем стал мяч. Обычный такой, кожаный, явно футбольный, хорошо накачанный мяч. Поди найди такой, а тут – вот он, к камышам ветерком прибило. Ивовой веткой я подтянул его к берегу и незаметно убрал в хранилище. Потом двинулся к месту, где видел рыбака с бамбуковыми удилищами. Тому, видимо, крики игроков в озере ничуть не мешали спокойно рыбачить.
Удочки были тут, ничуть не пострадали, три штуки на рогатках, все бамбуковые. Причём, вытаскивая их и пока не сматывая, а прямо так убирая в хранилище, я обнаружил на крючках двух рыбёшек, мелких карасиков. Тут же стоял ящик, на котором сидел немец. В нём я нашёл запасы снастей, донок, лесок, крючков, да всего для рыбалки. Целое богатство. Тоже прибрал.
А немец был явно большим любителем рыбалки. Рыбачил он с комфортом: рядом расположились большой зонтик от солнца и раскладной столик, на котором стояли стакан, пепельница и термос с какао. Всё это я тоже незаметно прибрал. С царящей вокруг неразберихой на меня особо не обращали внимания. Жаль, у него спиннинга нет. Или есть? Скорее всего, сгорел в машине.
Когда я на носилках переносил очередной труп к машине, куда их грузили, чтобы, как я слышал, отвезти в Новгород для похорон, я приметил в открытом багажнике соседнего дымившегося авто знакомый ящик. Никак советская тушёнка? Видимо, трофей. Правда, ящик был прострелен, но меня это не испугало, и, пробегая мимо, я одним касанием прибрал его. В том же багажнике забрал и два ранца. Жаль, патефон был разбит пулей, зато запас пластинок ушёл в хранилище. А потом у палаток я приметил новенький аккордеон, пусть без чехла, но целый, и забрал и его тоже.
В стороне несколько солдат готовились к обеду: расстелили брезент, провизию укладывали. Я нагло подошёл и забрал шесть буханок белого хлеба, явно сегодняшнего. А в ответ на их злое возмущение нагло ответил, что лейтенант приказал. В принципе, можно было уходить: остальное мне здесь или не нужно, или немцы рядом, не прихватишь, Я незаметно ушёл в лес и там обнаружил убитый расчёт. Это были те самые, что из леса по мне из пулемёта лупили. Оружие целое, МГ-34, явно с мотоцикла снят. Рядом – четыре улитки на пятьдесят патронов каждая: две пустых, две снаряжённых. Видимо, я их срезал, когда они пулемёт перезаряжали. Я прибрал все трофеи, надо будет только отмыть их от крови.
Вот теперь можно было заняться тем, для чего я сюда и прибыл. Прихватил я, правда, не офицера, а солдата, отбежавшего в кусты по надобностям, но хоть это. Как тот закончил свои дела, я его оглушил и, взвалив на плечи, потопал вглубь леса, чтобы допросить его. Надеюсь, он хоть что-то знает, и дальше буду действовать, уже учитывая полученные сведения.
Для начала, Калинин наши обошли, в чём здорово помогли шесть понтонных батальонов, и уже ушли от города на восемьдесят километров. Сам Калинин блокирован, стоящие там немецкие войска отчаянно взывают о помощи, но наше крупное летнее наступление на север продолжается. При этом немало сил было брошено на юг, где провалилось наступление Юго-Западного фронта. Сил осталось не так и много, но для наступления хватит. Это хорошо для наших и плохо для немцев: войск у них тут мало, а крупные боевые соединения у Калинина сейчас в колечке. Пытаются вырваться, но не получается.
Так и есть, в этом направлении сейчас наступают аж три армии. Причём наша 21-я ведёт, а две другие держат тех, что в Твери засели и вокруг, постепенно сжимая колечко. Сил не то чтобы много, но пока удерживают. Можно было бы, конечно, целиком сосредоточиться на уничтожении немцев, но пока есть время, нельзя терять темп наступления, что и продемонстрировал Петровский. За десять дней его армия оставила за спиной сто километров, а ведь места для наступления здесь ой какие непростые.
Также я узнал по потерям немцев у озера. Пленный помогал офицерам составлять скорбный список погибших и раненых, черновики у него в кармане были, я переписал. Повезло с этим. Всю информацию я записывал в блокнот, вёл боевой журнал действий. Про уничтоженную колонну СС и про обстрел мостов там тоже было. Узнал также, что та колонна порожних грузовиков была не совсем порожней. Чёрт, оказывается, я раненых уничтожил. Да откуда мне было знать, что там тяжёлых перевозили? Крестов-то санитарных не было. Полыхали машины красиво.
По аэродромам немец информацией владел самой минимальной. Он был из комендатуры Великого Новгорода, там и аэродром у города имелся, вот по нему информации было больше, и я всё записывал. Целей там немало, и я решил, что мне нужно в Новгород, поэтому прирезал немца, предварительно собрав с него все трофеи, и побежал прочь. Я уже переоделся в свой советский камуфляжный костюм, а то тут наша разведка бродит, диверсанты бегают и даже партизаны есть. Подстрелят ещё, если в немецкой форме буду.
Пришлось делать большой круг, но я рассчитывал за три дня добраться до Новгорода. Уже под вечер, удалившись от места боя километров на сорок и перебравшись вплавь через две речки, я вдруг увидел впереди просвет и услышал петушиный крик. Никак хутор? Я достал офицерскую карту, всё того же эсэсовца, и глянул. Вообще, карта была точная, на ней были обозначения многих мест, даже нескольких охотничьих сторожек, но хутор почему-то не был обозначен, Странно всё это, но глянем.
На опушку я выходить не стал, мало ли что. Внимательно поглядывая по сторонам, осторожно двинулся дальше. Я сегодня недалеко от места боя у озера уже наткнулся на свежее минирование. Хорошо, засёк случайно натянутую нить и смог изучить немецкие мины. Это были «лягухи», поставленные на растяжку: тронь леску – и подрыв. Я час убил, но двадцать шесть мин снял, пригодятся, да и тропу проложил. Причём готов был поклясться, мины поставлены на днях, свежие. Надо будет чуть позже снова на том участке поработать: мины интересные, пригодятся.
Ну а пока, приблизившись к опушке, я закинул верёвочную петлю (трофей с эсэсовцев) на ветку дуба, поднялся метров на шесть и оттуда сквозь листву в бинокль изучил хутор. Он был отлично скрыт от наблюдения с воздуха, видимо, поэтому его и не обнаружили.
Увиденное меня изрядно озадачило. Такое я мог наблюдать в нашем тылу, но никак не в немецком. Небольшая поляна, на опушке с четырёх сторон расположились пять строений: большой дом, большой амбар, судя по трубе, отапливаемый, банька, скотник и коровник, совмещённый с конюшней. На лугу пасётся конь, а чуть в стороне – три коровы и бычок. Куры бегают, коза лениво пережёвывает траву. Огорода я не заметил, но где-то он должен быть. Все строения покрыты соломой и частично прикрыты ветвями деревьев, поэтому и обнаружить хутор тяжело.
Я наблюдал, как стайка детишек – трое, не старше десяти лет – играли у скотника. Дед с седой бородой вывозил на тачке навоз из курятника. Однако помимо них я заметил и советских военнослужащих: девушка в форме стояла на посту с карабином на плече, с каской, и скучала, откровенно позёвывая. Ещё две дивчины в нательных рубахах и юбках пилили на козлах брёвна.
Ну, допустим, разведгруппа здесь может быть, но чтобы три дивчины? Ой, сомневаюсь. Тут из-за угла дома вышла ещё одна девушка, и я даже рассмотрел сержантские треугольники в петлицах. Нет, тут что-то не так. Идём знакомиться. Но сначала нужно подготовиться.
Первым делом я обежал хутор кругом. Нашёл старую заросшую дорогу (вот почему немцы тут не появлялись) и тропинку. Пробежался по ней. На соседней поляне обнаружился огород. Тут же были ещё один колодец и бочки с водой для полива, водоёмов я рядом не видел. На грядках работали две женщины в гражданском, одна пожилая, другая моложе, лет тридцати, и ещё две девушки в советской форме.
Хм, я могу ошибиться, но, похоже, девушки из какого-то подразделения; видимо, во время наступления немцев прошлой зимой оказались тут и задержались, ожидая, когда эти территории освободятся. А тем временем хуторяне приставили их к делу. Странно, что в форме работают: износят и порвут же быстро. Какого-то другого объяснения у меня не было. Хотя стоит отметить сержанта… Они вполне могли переодеться под местных, но, видимо, та не дала и продолжала командовать девушками-военнослужащими, поддерживая таким образом дисциплину. Любопытно.
Женщины были так заняты выщипыванием травы на грядках, что заметили меня только когда я подошёл и, прочистив горло, приказал девушкам в форме:
– Представьтесь.
Все четверо замерли как суслики, рассматривая меня. А что, камуфляжный костюм из рубахи с капюшоном и брюк весь перевит ремнями: тут и поясной, и портупея, и ремешок планшетки, и ремень ППШ, висевшего на правом боку. Да ещё ремешок бинокля на груди. Однако на голове вполне обычная пилотка с красной звездой. Пусть я невысок, что для танкистов норма, но, как говорят, ладно скроен и крепко сшит. Вот вещей нет, сидор я держал в хранилище; ну да пусть думают, что я где-то в стороне оставил вещи.
Несколько секунд все четверо на меня таращились, а потом обе девушки как-то одновременно всхлипнули, одна даже воскликнула: «Наш!» – и, вскочив, они рванули ко мне.
Я дал себя пообнимать, но потом всё же напомнил, кто тут командир, построил девчат и, козырнув, представился:
– Капитан Ветер.
Те тоже вытянулись, будучи без головных уборов (а вот это зря, солнце палит), и представились.
– Красноармеец Милошевич, – сообщила черноволосая красотка.
Она была красива настоящей русской красотой, и фигура уже сформировалась. Похоже, она самая старшая из девчат, лет двадцать пять, а остальным едва ли больше двадцати. Стоящей рядом девчушке, думаю, и восемнадцати нет.
– Красноармеец Юрьева, – представилась вторая.
– Кто такие? Что тут делаете?
– Обозники мы, – сообщила та, что постарше и явно побойчее. Похоже, привыкла к вниманию мужчин, вон и на меня с интересом поглядывает. – Когда в прошлом году в конце осени срочно формировали санитарный обоз, туда всех направили. Я телефонистка при штабе 256-й стрелковой дивизии, Соня – художник, карты рисовала. Двадцать человек набрали. Мы два раза до станций раненых довозили, а когда возвращались, нас на дороге атаковали немецкие танки. Все побежали, двух ранило – меня и сержанта Фомину. Нас было шестеро, мы вместе собрались, потом к нам ещё двое обозников вышли. Я сама шла, а сержанта мы несли. Долго по лесам шли, пока не вышли на хутор. С нами два мужика были, обозники, ушли на разведку и не вернулись. Немцы вокруг. Дед Михай приютил нас, так мы и перезимовали тут. Ходили к дороге, но только немцев и видели. Сержант Фомина оправилась, сказала, скоро к нашим пойдём… Скажите, товарищ капитан, а наши далеко?
– Наши наступают в этом направлении. Стояли у Калинина, немцы его взяли, но сейчас Калинин блокирован вместе с немецкими войсками, а наши наступают. Где-то примерно в ста пятидесяти километрах от нас. Надеюсь, через месяц уже тут будут. Кто тут ещё кроме вас?
– Старший военфельдшер Богданова, она у нас старшей обоза была, потом сержант Фомина, красноармейцы Мусина, Крапивина и Зиновьева.
– Это что, одни девчонки, что ли?
– Да, товарищ капитан.
– Ладно, сейчас идём знакомиться. Красноармеец Юрьева, бегом на хутор, предупредите о нашем приходе. А вы, товарищ Милошевич, пока представьте меня местным.
Девушка познакомила меня с дочерью деда Михая, вполне весёлой женщиной, и с её дочкой, внучкой хозяина хутора, которая была женой красного командира, эвакуировалась и вот добралась до родных с двумя своими детьми и сиротой, сыном красного командира, мать которого погибла. Она была мне чем-то знакома, и я всё пытался припомнить, где я её встречал, даже сказал ей об этом. Женщина ответила, что и ей моё лицо знакомо, и тоже пыталась припомнить, откуда.

Глава 3. Старые знакомые

– Вспомнил! – воскликнул я. – Двадцать третье июня, озеро у села, где немцы оборону держали. Мой первый бой, я за него первую награду получил, орден Красной Звезды. Командовал огнемётным танком. Больше роты солдат заживо сжёг, а ещё пушки, грузовики, самоходки. Генерал Потапов лично меня награждал. Я тогда опрашивал местных мальчишек у озера, как незаметно попасть в село. Там я вас и видел.
– Помню! Молоденький сержант-танкист! – воскликнула она, и в её голосе проступало радостное узнавание. – Вы ещё сказали, что оставаться тут опасно, немцев надолго не сдержите, и велели уходить как можно быстрее. Мы успели, нас даже на поезд посадили, а там с пересадками добрались до родных.
– Вам повезло. Кстати, ваша фамилия Кириленко, а подполковник Кириленко, часом, не ваш супруг?
– Муж у меня майором был. Артиллерист. Он погиб в начале войны. Мне сообщили об этом его красноармейцы, прорвавшиеся из окружения.
– Ну да, артиллерист. Павел Семёнович, если мне память не изменяет.
– Так это мой муж. Он что, жив? – спросила она с надеждой, сложив руки на пышной груди.
– Был тяжело ранен в начале войны, но выкарабкался. Под Москвой в госпитале лежал. Хромает сильно, с палочкой ходит, служит при штабе Юго-Западного фронта. Я с ним весной познакомился. Хороший и опытный командир, одно удовольствие было с ним работать.
Я описал внешний вид подполковника, и женщина опознала мужа, хотя заметила, что седины у него раньше было куда меньше. Я сообщил, что за участие в разработке одной из удачных операций он был награждён орденом Боевого Красного Знамени. Что с ним сейчас, не знаю, потому как меня перевели на другой фронт.
Мы направились к хутору, а там торопливо готовились встречать гостя, пыль стояла столбом. Фомина построила девчат, которых действительно оказалось шестеро, и все молоденькие девушки, хотя военфельдшер и Милошевич уже женщины, лет по двадцать пять. Именно Фомина мне всех и представила, держа руку у виска. К слову, она предварительно попросила у меня документы и, получив справку, выданную мне в штабе армии на имя капитана Ветра, признала её годной. Бумагу, согласно которой я могу строить генералов, я не предъявлял – не тот размах.
Приняв её доклад, я скомандовал «вольно».
– Так, у меня две гражданские жены и трое детей. Ну, третий скоро должен быть.
– Товарищ капитан, зачем вы нам это говорите? – спросила сержант.
– Это не вам, это я себе напоминаю.
Сержант, сообразив, о чём я, от возмущения открыла рот, а вот от девчат донеслось весёлое фырканье. Я отметил, что это были фельдшер и Милошевич. Ясно.
– Товарищ капитан, мы с вами?
– О нет, я диверсант, а вы этому не обучены, провалите меня, подведя под гибель, да и сами сгинете. Останетесь тут, на хуторе. Вот что, раз у вас тут медик есть, то я решил развернуть на территории хутора медсанчасть, буду сюда раненых направлять. Врач будет лечить, а вам, сержант, задача оборонять хутор. Подготовите список необходимого.
– Медикаментов нет, – негромко сказала военфельдшер.
– Из оружия три карабина и винтовка на всех, патронов мало, по пять штук на оружие. Наган товарища старшего военфельдшера я не считаю, к нему патронов нет, – сообщила Фомина.
– Недавно прошла процедура смены наименования воинских званий. Больше нет старших военфельдшеров, и теперь товарищ Богданова – старший лейтенант медицинской службы, – рассеяно сообщил я, раздумывая. – Вот что, советского оружия у меня нет, только трофейное. Выдам вам немецкий пистолет-пулемёт МП-40 и ручной пулемёт МГ-34, он на сошках. К вашему оружию – цинк патронов. Ну и ящик немецких гранат, их там двадцать штук. Патронов к пулемёту не так уж много, но вам хватит. Если сунутся какие-нибудь окруженцы, когда наши до этих краёв дойдут, дадите понять немцам, что тут занято. Сейчас выделите мне трёх бойцов, чтобы перенести вещи, я прогуляюсь до своего лагеря. Но сначала с хозяевами хутора пообщаюсь, узнаю, есть ли у них в чём нужда или нет.
– Есть, – козырнула радостная Фомина.
Ещё бы ей не радоваться, прилетел добрый волшебник и подарков надарил. Правда, я явно расстроил её тем, что отказался брать их с собой, но, получив приказ организовать оборону хутора, она согласно кивнула. Потом я познакомился со всеми другими девушками. Я был бы не против ещё ближе познакомиться, но Фомина тут как цербер всех охраняла.
Пообещав Богдановой медикаменты, в основном перевязочные, да и те немецкие, я пообщался с дедом, хозяином хутора. Тот тоже изложил мне свои нужды. Девчата, конечно, сильно истощили их запасы продуктов, но охота спасала, вот туда патроны и ушли. Пообещав восполнить потраченные запасы, я забрал трёх бойцов, Фомина пошла с нами за старшую, и мы двинули в лес.
Вообще, интересные мне персонажи встретились, но тащить их на войну очень не хочется, пусть лучше тут дождутся наших. Идея организовать тут место лечения и отдыха мне показалась здравой. А девчата молодцы: сохранили форму, документы и оружие. Пусть и не все, некоторые, убегая, забыли оружие в телегах, но всё равно девчонки боевые.
Мы отошли от опушки метров на двести, когда я их остановил и велел:
– Ожидайте тут. Как окликну, подойдёте.
Отбежав, я стал доставать необходимое. Первым делом – медикаменты: санитарную сумку, найденную в кабине у эсэсовцев, у офицера лежала, и перевязочные, собранные с немецких солдат, в основном с захваченной колонны. Потом простреленный ящик с тушёнкой, два ранца с немецкими припасами, все пять буханок, что у меня были, пулемёт и МП-40 с боеприпасом. Два ранца немецких, я даже не смотрел, что внутри. Цинк патронов к винтовке Мосина. Ящик гранат, уже немецких. Канистру с бензином – дед Михай просил; керосина у меня нет, так хоть это.
Из своих вещей сидор да аккордеон. Подумав, достал немецкий карабин с ремнями и подсумками с патронами. На ремне – штык-нож, фляжка, коробка для противогаза. В общем, что было, то и осталось. Это деду Михаю, тут сотня патронов, пусть сам охотится. А для Фоминой достал кобуру с вальтером, он ей по руке будет, заслужила такой подарок.
После этого я подозвал девчат и, когда они подбежали, велел разбирать груз. Фомина начала заинтересовано осматриваться: даже на первый взгляд было видно, что один я всё это принести не мог.
– Не осматривайся, один я. Переносил вперевалку. Знаешь, что это такое?
– Нет, товарищ капитан.
– Сначала одно отнесу, потом другое. Так ходками и переносил. Не волнуйся, не наследил. Немцы меня ой как ищут, нагнали специальные команды егерей, но они далеко.
– А что вы сделали?
– Угнал у немцев танк и, выехав на берег озера, где полсотни офицеров при охране отдыхали, расстрелял их. Бойня была, мало кто смог сбежать в лес. После этого народу изрядно нагнали, самолёты в небе гудят. Я потому и приказал хуторянам не дымить печками, чтобы их не обнаружили. Раньше они никому не интересны были, а тут могут заинтересоваться.
Теперь смотри, этот пистолет тебе, потом на ремень подвесишь. Вальтер называется, чуть позже покажу, как им пользоваться. Эти наручные часы тоже тебе, трофей с немецкого офицера. Кому автомат, сама решишь, и вот пулемёт. Ты у нас, судя по значку, хороший стрелок, разберёшься с ним, я помогу. Немецкий карабин деду. Кстати, у немцев пунктик: если обнаружат нашего бойца, вооружённого их оружием, всегда убивают его, бзик у них такой. Да и наши, если обнаружат у немца наше оружие, тоже пристрелят, в плен не берут. Так что если увидишь какого бойца с немецким оружием, прояви уважение, это значит, он отчаянный парень, сдаваться в плен не собирается. А война – такая штука, всякое может быть.
– Ясно.
Я закинул ящик с тушёнкой на правое плечо, сидор уже висел за спиной, а аккордеон – на левом, девчата на него с интересом поглядывали. Они тоже загрузились, и мы направились обратно. Припасы отдали хозяйке хутора. Дед ящик вскрывать начал, желая глянуть, что две пули натворили. Хлеб прибрали, ему очень обрадовались: мука уже давно закончилась, картошку перетирали на муку и пекли. Богданова приняла санитарную сумку, изучила, что внутри – мало, но хоть это.
Потом дед карабин стал изучать, сам он в империалистическую не воевал, но в Русско-японской поучаствовать удалось, и награду имеет. Я ему рассказал то же самое, что и Фоминой: что оружие лучше прятать, если немцы придут. Показал ему фотоальбом того офицера СС. На фотографиях офицер позировал во время казней и пыток красноармейцев. Дед побледнел, но сердце, к счастью, не прихватило.
Фомина заглянула в фотоальбом и чуть в обморок не хлопнулась. Другим девчатам тоже дал взглянуть, чтобы понимали, что за зверьё против нас воюет. Нельзя к ним в плен попадать, лучше последний патрон для себя оставить или гранату, чтобы их с собой прихватить. Так и сказал. Девчата погрустнели. Но ничего, пока обучал их использованию нового для них оружия, отошли.
Потом я, сидя на завалинке, осваивал аккордеон, это была незнакомая мне модель. Весь хутор собрался вокруг меня, слушали и аплодировали. Ну а я до самой темноты играл разные песни. В основном домашние, мирные, про войну не пел. Пел песни Евгения Осина: «Две девушки», «Плачет девушка в автомате», «Дождь и я», «Студентка-практикантка». Пел песни «Самоцветов»: «Мой адрес – Советский Союз», «Увезу тебя я в тундру», «Чужая свадьба», «Ты моя единственная», «Школьный бал». Вот так этот день и закончился.

Утром я позавтракал яичницей (всё как я люблю) и, оставив хутор, побежал в сторону Новгорода. Причём бежал, путая следы, чтобы по ним не вышли на хутор, мне этого не нужно. И хуторянам к дороге ходить запретил, тут до неё километров пятнадцать по прямой будет. Хорошо, хутор болотами окружён, немцам тут нечего было делать, да и партизан хуторяне не видели.
Я едва на километр успел отбежать, как обнаружил купол парашюта на ели и следы крови: кто-то тут полз. Пробежался по следам и обнаружил лётчика, раненого, но живого, только без сознания. То, что это наш, опознал по парашюту, сам недавно под таким куполом спускался. Это был не разведчик или диверсант, а лётчик, по кубарям – лейтенант.
Осмотрев его раны, увидел, что он перевязался исподней рубахой, были ранены рука и нога. Определил, что он тут уже сутки. Приподняв ему голову, смог напоить его из фляжки. Глотал он жадно, но не очнулся. Задерживаться я не стал, стянул купол парашюта и, на ходу убирая его в парашютную сумку, рванул к хутору. Парашют деду в подарок: мол, дарю за девчат, что выходил их, раненых, и помог перезимовать. Ну, и сообщил, что обнаружил нашего лётчика, раненого, без сознания.
Подорвались все, даже дед. Я привёл их к раненому. Дед тут же слеги начал рубить для волокуши (телега тут не пройдёт), коня привести обещал. Богданова тем временем прямо на месте чистила раны и заново их перевязывала. Говорит, должна выходить. Воспаление небольшое есть и кровопотеря, но раны она почистила, теперь уход нужен и обильное питьё. Ну да это уже их дела. Первый пациент у них появился, теперь есть кого охранять и лечить. Я сам не ожидал, что так будет.
А я дальше побежал, продолжая путать следы, и так уходил всё дальше. Думаете, это всё? Как же. Когда болото осталось позади, я наткнулся на наших – разведгруппу нашей армии. Я как раз присел пообедать на поваленный ствол дерева – нашёл, наконец, сухой, а то до этого всё сырые попадались. Расстелил платок на коленях и стал наяривать ложкой похлёбку из котелка; у меня их два было приготовлено, этот последний. Надо ещё приготовить, надо. Ел я вприкуску с галетами, потому что весь хлеб, который у меня был, я отдал.
И тут приметил, что лес шуметь стал по-другому. Прислушался, доедая свой обед, и понял: люди идут. Определил по шуму птиц, куда, залёг по курсу и стал ожидать. Раньше не замечал в себе таких охотничьих способностей, а тут гляди ты. Вскоре среди деревьев замелькали фигуры в таких же камуфляжных костюмах, как у меня. Сначала пара в дозоре, потом остальные, почти два десятка, среди них трое раненых. Двое, с забинтованными руками и плечами, шли сами, третьего несли.
Свистнув, я переждал, когда они залягут, и крикнул:
– Вологда!
После небольшого промедления прозвучал правильный отзыв:
– Киев!
Встав, я направился к группе, и мне навстречу вышел её старший. Не сразу, но я его опознал, нас познакомили в штабе армии. Старший лейтенант, фамилия запоминающаяся – Баталов.
А вот Баталов меня сразу опознал:
– Доброго дня, товарищ подполковник. Какими судьбами тут?
– Генерал Петровский с чего-то вдруг решил, что я смогу повторить тут свои действия на Украине и при освобождении Минска, дал напутственного пинка, и вот бегаю. Две недели скоро будет, как меня в тыл забросили.
– Не слышал. Видимо, засекретили. А мы тут уже неделю. Немцы как с цепи сорвались, задание выполнить не получилось, едва удалось сбросить преследователей с хвоста. Перешли к выполнению задания по уничтожению резервной цели. Центр дал добро.
– Ну, тут я, наверное, виноват, разворошил муравейник.
Бойцы уже устраивались кто где, пользуясь краткими минутами отдыха. Мы с Баталовым присели на траву и продолжали общаться.
– Что с ранеными? – уточнил я. – Связывают вас?
– Да, хотим устроить скрытый лагерь и оставить их пока. Дождутся нас, немцев мы вроде сбросили.
– Тут я могу помочь. Смотри по моей карте. Вот тут хутор скрыт, там дед Михай с семьёй проживает. Осенью прошлого года он приютил окруженцев. Обоз ники, попали под удар танков. Девчата. С ними врач, старший военфельдшер. Я там организовал санитарный пункт, уже есть один раненый, сегодня утром лётчика подобрали. Лейтенант, по документам штурман из бомбардировочного полка. Зная, что искать, хутор найти не проблема. Отправь туда раненых, только смотри, чтобы никого на него не навели. Я сам следы путал, вот и своим то же самое скажи.
– Спасибо, товарищ подполковник, вовремя вы.
– Тут я капитан Ветер, такова легенда.
– Понял, – серьёзно кивнул старлей.
– Рация и радист у тебя, смотрю, есть?
– Это да.
– Тогда отбежишь подальше, отправишь шифровку в штаб армии, за моим кодовым именем. Я тут хоть и немного успел поработать, но кое-какие дела за мной числятся, нужно сообщить в штаб.
– Сделаем.
– Я сейчас накидаю сообщение, радист зашифрует. Значит, смотри. Вот тут на дороге меня с самолёта сбрили прямо на колонну СС. Семнадцать гавриков, шесть единиц техники. Немцев побил, технику захватил. Потом неделю убил на то, чтобы разогнать их в разные стороны и спрятать. Там три единицы бронемашин.
Когда закончил, начал работать. Среди трофеев тяжёлый миномёт был, наш, полковой. Используя его, нанёс удар вот по этим двум мостам; автомобильный уничтожен, горел, железнодорожный сильно повреждён. Он и до меня был повреждён, там ремонтная бригада работала, но я и мост побил, и её. Паровозу ремонтного поезда тоже досталось, случайно, я миномётчик ещё тот.
Дальше рванул в эти края. Хотел пост взять, но регулировщиков уж больно стерегут. Ночью не смог, а следующим днём вот тут, на озере, обнаружил полсотни отдыхающих офицеров, среди них шесть полковников, плюс ещё полсотни охраны. А у меня как раз рядом схрон с танкеткой был. Я к нему сбегал, танкетку пригнал и расстрелял немцев, мало кто в лес ушёл. Вот список по потерям у немцев: взял пленного, он и выдал. Из техники у озера побил броневик, зенитку в кузове грузовика, радийную машину, пять грузовиков и полтора десятка легковых авто. Шесть мотоциклов в качестве вишенки на торте.
Когда от озера выезжал, столкнулся на трассе с авто колонной, девять грузовиков под охраной бронетранспортера. Уничтожил, мало кто выжил. Старлей, у них не было санитарных обозначений, и я не знал, что раненых везут, потом уже пленный сообщил. А ты сам знаешь: если немцы наших раненых побьют, то наши бьют немецких в отместку, и наоборот. Не хочется зачинателем ответных действий быть.
– Да чёрт с ними, – пожал плечами старлей. – Наших они всё равно убивают, и никакая Женевская конвенция их не пугает.
– Это всё, что успел.
– Теперь я понимаю командарма. Один – и столько дел. У нас всего одна уничтоженная колонна в три грузовика и обстрел маршевой пехотной колонны, и всё. Задание не выполнено.
– Что за задание?
– Сами знаете, секретность навели. В общем, захватить пеленгатор.
– Не встречал. Если где увижу, дам знать. На хутор я вернусь дней через пять, край – восемь.
– Добро.
– Да, забыл сказать. – Я снова расстелил карту и показал на метку. – Здесь в лесу свежее минное поле полосой, между этим болотом и этим озером. «Лягухи».
– Ясно, – помечая на своей карте, кивнул Баталов. – Можно будет снять и использовать. Мы так уже делали, неплохие мины.
На этом мы расстались. Группа, собравшись, двинулась дальше, с ранеными они чуть позже расстанутся, а я отправился по своим делам. Так получилось, что шёл, по сути, по их следам, ну и засёк движение – егеря немецкие шли. Не сбросил старлей их с хвоста, тишком они шли за ним. Я их чудом первый обнаружил, осторожно залёг и отполз в сторону. Потом отбежал, вернувшись по следам группы Баталова, и поставил на растяжку пять мин, отлично их замаскировав. Зацепят одну – подорвутся все пять.
Ну, и стал ждать. Немцев было два отделения, шли очень грамотно, с боковыми дозорами. Я сидел на дереве, укрывшись в листве, и меня не заметили. Дозор прошёл миную ловушку, а основная масса и напоролась. Первый егерь мимо проскочил, второй с МГ – тоже, а третий инициировал. Раздались хлопки и подрывы, смерч стальных шариков разлетелся во все стороны. Сам видел, как лопнула голова офицера. М-да, я такого и не ожидал. Немцам сейчас точно будет не до преследования.
Двое успели упасть, когда сработали подрывные заряды, вытолкнувшие мины вверх, но, по сути, только дозоры и уцелели. Немцы шли двумя колоннами, и мины между ними взорвались, так что всем досталось. Лучше и не придумаешь. Егеря сначала запрятались, но потом, убедившись, что рядом никого, стрельбы нет и тишина, начали собираться рядом с ранеными, помогать перевязывать. Ещё один осматривался вокруг на предмет подобных минных ловушек.
А я тем временем задумчиво на них поглядывал. Уцелели семь егерей, что были на ногах, и я решил брать их, уж больно трофеи шикарные. Я не говорю про неплохой лесной камуфляж, который мне самому пригодится, тут главное – оружие. СС всегда снабжают новинками, вот и тут были четыре МГ-42, который только в апреле был принят на вооружение, и ещё шесть единиц оружия, в которых я опознал штурмовые винтовки, что странно: они вообще-то в конце сорок третьего должны появиться. Те самые, МП-44. Скорее всего, ранние прототипы на испытаниях.
Ну и разное другое оружие было: привычные карабины и пистолеты-пулемёты, две снайперские винтовки, одна СВТ и одна Маузера. Другое имущество, включая непривычного вида ранцы, всё высокого качества. Ботинки егерские на шнуровке я бы тоже прибрал. Многое, конечно, побито осколками и запачкано кровью, но себе-то подберу что-нибудь интересное. После войны буду в камуфляже на охоту или на рыбалку ходить. Да, пригодится.
Двое немцев стояли на охране, поглядывая во все стороны, но я ударил на расплав ствола из своего ППШ по плотной группе, полдиска выпустил и, спрыгнув с дерева вниз, рванул в сторону. Четверых точно срезал, остальные шустрые оказались: откатились и разбежались, открывая ответный огонь. Трое преследовали. Я откатился за ствол, и в него впилась пуля, отчего я громко застонал и, оставив ППШ, отполз в сторону. К дереву с трёх сторон, держа мою позицию на прицеле, подходили трое.
Я возник за спиной одного из них. Три выстрела из ТТ с молниеносным переносом с цели на цель (с ППШ я бы так не смог) – и поражены все трое. Добив подранка, я подхватил свой автомат и продолжил охоту. Добил подранков у минной ловушки (похоже, никто не ушёл) и пробежался вокруг, собирая оружие, амуницию, элементы формы, обувь, ранцы – да всё, что не попорчено. Всё убирал в хранилище, потом переберу и постираю.
Час на всё про всё ушло, и я уже бегу дальше. Ближе к вечеру я вышел к дороге выше того поста, где хотел взять регулировщиков. Приметив спешившую мимо попутную колонну, я достал грузовик и, как только они проехали, вывернул с боковой дороги, которая вела на лесопилку, после чего, нагнав колонну, пристроился замыкающим.
Двадцать километров так с ними проехал, впереди уже показались окраины Новгорода. Колонна в город не поехала, свернула к складам. Ну и мне туда. Вместе с ними я въехал через ворота на территорию складов у железнодорожной станции. Вот это фарт. А хранилище такое маленькое. Придётся ответственно подойти к выбору трофеев.
Въехав на территорию складов, колонна пошла дальше, а я свернул на ближайшем перекрёстке и встал у боковой стены одного из пакгаузов. Там и дождался, пока стемнеет. Я был всё в той же немецкой форме рядового вермахта, которую снял с одного из миномётчиков и подогнал под свой размер, благо нитки и иголка нашлись среди трофеев.
Когда стемнело, я заправил машину, а то всего полбака осталось. Этот «Опель» хоть и имел привод на все колёса, но был прожорлив. Заправив машину, я убрал её в хранилище. Стоит поискать какой-нибудь другой автомобиль, а этот полноприводный поберечь. После войны такое авто ой как пригодится. А ещё мне необходимо продовольствие. Зная, что после войны будут голодные годы, желательно сделать запас. Да и с дедом Михаем стоит поделиться, раз он девчат и раненых содержит. То, что я дал им – это мизер.
Я дождался, когда окончательно стемнеет. На территории складов царила светомаскировка, я видел следы бомбёжек. С наступлением темноты тихо двинул дальше. Жаль, языка не взял, знающего, где и что хранится, пришлось наугад изучать содержимое складов. Оказалось, проникнуть внутрь, несмотря на часовых и патрули, которые ходили по складским улицам, для меня не проблема. Нет, я сквозь стены ходить не умею, и ключей к замкам на воротах у меня нет. Всё куда проще. Я убирал в хранилище часть стены в виде овала, а потом, проникая внутрь склада, доставал обратно.
Начал с того склада, где припарковал, а потом убрал в хранилище машину. Проник внутрь, осветил фонариком штабеля и тут же опознал содержимое. Нет, это не продовольствие – мины. Тут были мины для миномётов. Вот это странно, обычно такой груз выгружают с вагонов и отвозят подальше, на территории артиллерийских складов. Походив вокруг штабелей, нашёл и для 120-миллиметровых. Прибрал двести мин, причём без укупорок, сами мины. Потратил время, но снарядил все. Всё равно потрачу скоро, если не в эту ночь, то в ближайшее время точно.
Следующим был склад амуниции, потом – формы, инженерного имущества, патронный. Вот в последнем я задержался. Взял четыре ящика патронов для пулемётов, один с трассирующими пулями, машинки у меня прожорливые. Забрал три ящика с патронами для МП, долго искал патроны для штурмовых винтовок, с трудом нашёл всего пять ящиков. Мало завезли, да и эти в уголке были скрыты.
Следующим был склад с медикаментами. На тонну набрал, прежде всего перевязочные и антисептики, потом разные лекарства. Пять сумок санитарных подобрал, набив их до полного хирургическими инструментами, шовным материалом, шприцами, перевязочными, то есть всем необходимым для полевой операции и перевязки.
Ну и наконец он – продовольственный. Там часовой маячил, я его снял. Брал в основном консервы, их тут было неожиданно много, французские, итальянские, даже из Штатов. Кроме консервов взял двадцать мешков пшеничной муки и пять мешков ржаной, двадцать мешков с рисом, пятнадцать с гречкой, пятнадцать с горохом, пятнадцать с сечкой, десять с бобами, пять с фасолью и десять с пшеном.
Из овощей взял сорок мешков с картошкой, причём она была свежая, недавно выкопана, помыта и расфасована в бумажные мешки по двадцать кило. Судя по надписям, из Италии. Ну, это может быть. Я потому и стал искать мешки из Италии, что там свежий урожай. Кроме того, прибрал десять мешков с морковью, пятнадцать с луком, двадцать с капустой, пять с баклажанами, один со свёклой: я её как-то не особо люблю, для борща разве что.
Видимо, овощи недавно завезли, сутки назад. Вообще, этот склад – не самое удачное место для хранения, нужно подземное овощехранилище. Я одно такое приметил в стороне и хотел его навестить, потому и оставил пару тонн свободного места.
Ладно, продолжу. На этом же складе я взял шесть десятилитровых канистр с подсолнечным маслом и пять с оливковым. Ещё шесть мешков с солью и десять с сахаром кубиками. Восемь коробок с чёрным чаем и три мешка с кофейными зёрнами. Нашёл коробки с банками какао, взял десять коробок. Увидел итальянские спагетти и макароны и забрал всё, что было, сорок две коробки с макаронами и пятнадцать со спагетти (это, видимо, для офицеров), они лёгкие. Были банки с эрзац-кофе, не хотел брать, но шесть банок взял, угощу кого-нибудь.
Остальное были консервы: сладкие, с фруктами, с кашами. У немцев были даже консервы в саморазогревающихся банках, я взял немало коробок. Была консервированная томатная паста от итальянцев, шесть коробок забрал на соусы и подливы. Вот так двести тонн с продовольственного склада и вымел. Сам в шоке.

Глава 4. Неожиданный поворот

Покинув склад, я пробежался до того хранилища, что было под землей. Снял часового и, вскрыв дверь, спустился. Это оказался ледник, тут хранились разные колбасы, ветчина, сосиски. Набрал две тонны: одних сосисок тонна, а ещё окорока, колбасы, три крупных куска сливочного масла, бидон свежей сметаны. В общем, всё, хранилище моё полное. Можно уходить.
Но не выдержала душа поэта. Поднявшись наверх, я достал французский полноприводный грузовик и, освободив таким образом место, снова спустился и забрал всё оставшееся на леднике. Стоит отметить, что здесь же я нашёл две коробки с пенициллином (видимо, ему холод нужен), забрал и его. В хранилище осталось полтонны свободного места.
Покинув ледник, рванул к складу с минами. У егерей я взял тротиловые шашки с бикфордовыми шнурами, и вот сейчас снарядил несколько мин, поставил шашки и поджёг, после чего рванул прочь. Добежал до ворот, а там как раз смена часовых была. Когда произошёл взрыв, нас чуть не сдуло, хорошо, я под стеной спрятался. На территории складов начались множественные пожары.
Пользуясь возникшей суматохой, я, пока по городу звучала тревога, покинул территорию складов, помогая одному контуженному, после чего сунул нож ему в бок и побежал прочь. Из-за пожаров на складах было светло почти как днём. Я смог уйти в город и по огородам, по окраине перебрался на другую сторону Новгорода, где располагался немецкий аэродром. У наших до войны здесь находилась гражданская авиация, а у немцев сейчас – транспортная.
Сейчас мне для работы по аэродрому и станции надо бы миномёт использовать, чтобы освободить хранилище от мин, а потом увести у немцев какой-нибудь легковой автомобиль взамен грузовика, павшего смертью героя на территории складов. Часть припасов из хранилища уйдёт на хутор, и тогда освободится место для личных запасов. Ну, там, тёплая одежда и остальное, для зимы много что нужно.
Поднявшись на плоскую крышу немецкого госпиталя, я сначала осмотрел позицию и подготовился. В бинокль изучил аэродром, а затем, повернувшись к нему спиной, и железнодорожную станцию, которую отлично освещали пожары на складах. После этого достал миномёт и стал готовить мины. Те, что были в ящиках, оттирал от консервационной смазки, а потом уже снаряжал запалами. Подготовил сто мин: сорок в ящиках и остальные со склада. На мой взгляд, хватит.
Ну и не мешкая открыл огонь, а то рассветёт скоро. Начал со станции. Поначалу корректировал огонь, а потом просто пихал мину за миной: пять мин пущу, поверну штурвальчик, ещё пять мин, снова поверну и ещё три выпущу. Так я накрыл всю область станции, там раздавались многочисленные взрывы и вовсю полыхали пожары. Судя по тому, как ярко горел эшелон, он был топливным.
Закончив со станцией, я развернул трубу и открыл огонь по аэродрому – по быстровозводимым ангарам и стоянке самолётов. Три мины, корректировка, и снова пуск. Как меня крыша выдержала, не знаю, тряслась, качалась, трещины появились, но не обвалилась.
Услышав, как сработала растяжка у выхода на крышу, я понял, что немцы уже тут. Выпустив последние три мины из подготовленной сотни (все ушли), я убрал миномёт, кинул в квадратный проём люка две ручные гранаты и подбежал к краю крыши. Накинул блок на кабель, тянувшийся к соседнему, ниже по высоте зданию, и на скорости заскользил вниз. Раздались крики, выстрелы, но я уже был на крыше соседнего здания, оттуда спрыгнул на козырёк крыльца, а потом и на землю.
Я достал Т-40 и, забравшись под броню, сразу срезал почти взвод немцев, толпой выбежавших из-за угла. Бил из ДШК, подчищал из ДТ. Не больше пяти немцев смогли уйти обратно за угол. Запустив движок, я рванул прочь, под постоянный звон брони – по мне вели огонь из стрелкового оружия. Затерявшись в улочках, убрал танк и, влившись в толпу солдат, присоединился к группе поиска. А что? Я ничем не отличался от солдат вермахта. Сначала мне встретились испанцы (тут, оказывается, стояла испанская «Голубая дивизия»), а потом вот эта рота.
Легковые автомобили мне попадались, но всё было не то. А потом я обнаружил новенький «кюбельваген». Вообще, так назывались все армейские машины открытого типа, но это был именно «Фольксваген», задне приводный, новая машина – то что нужно. Место для неё было, даже больше скажу: и для парочки таких хватило бы. Поэтому я забрал эту машину, а найдя чуть позже ещё одну такую же модель, тоже заднеприводную и новую, но с поднятой брезентовой крышей, прихватил и её. Всего три килограмма свободного места осталось.
А теперь пора тикать. Когда начало светать, я голышом, подрабатывая руками, плыл по Волхову вверх по течению, к озеру Ильмень, а когда берега опустели, выбрался на сушу и скрылся в лесу. Нужно найти норку и выспаться, всё же вторые сутки на ногах. И сделать, наконец, запас готовой пищи, а то последнее подъел.

* * *

Я после баньки в одном исподнем сидел за столом под навесом и чистил немецкую штурмовую винтовку, когда Фомина сообщила, что появились гости. Трое суток прошло, как я вернулся из Новгорода. Передал хозяевам хутора небольшие запасы, на месяц, порадовав их, особенно чаем. Врачу отдал медикаменты, та была счастлива, особенно двум упаковкам пенициллина и шприцам.
Девчата за эти дни привели в порядок всю немецкую форму: зашили дырки, постирали и даже погладили, после чего я вернул её в хранилище. Сам занимался оружием, остальные трофеи тоже перебрал. Что не нужно, хуторянам отдал, те пристроят к делу. Мячик отдал детворе, и они увлечённо носились с ним по двору.
А я пока обживался тут и готовился к следующему рейду. Была у меня одна идея… Жаль только, что немцы лагеря военнопленных на наших бывших территориях не держат, сразу в Польшу везут или к себе.
И тут Фомина сообщает о гостях, да ещё в камуфляжных костюмах, как у меня. И это не Баталов: его группа вчера на хутор пришла и тут отдыхала, часть как раз были сейчас в баньке. Что-то мне не понравилось, чуечка возопила. А потому, пользуясь отсутствием свидетелей (все гостей побежали встречать), я быстро прибрал оружие и вообще все вещи, что были на столе.
Гости оказались знакомые, из разведотдела армии Петровского, которые передали мне приказ немедленно прибыть в штаб армии. В сопровождении двоих, не отходивших от меня ни на шаг, меня препроводили на большую поляну в лесу, куда следующей ночью сел самолёт, доставивший нас с ранеными на Большую землю, под Калинин, который ещё не взяли, прямо в штаб фронта, минуя штаб нашей армии.
И меня сразу отправили в особый отдел, колоть на то, что продался врагам. Даже непонятно, откуда такой поклёп, не объясняют же ничего. Всё выяснилось, когда на третий день меня, обработанного так, что живого места не осталось, но в сознании, направили в штаб Юго-Западного фронта.
Аукнулись мне мои приключения под Винницей. Там ситуация не стабилизировалась, я бы сказал, до сих пор оставалась кошмарной, немногие из кольца прорвались. Но пленные были, и вот один офицер, капитан абвера, подтвердил, что я его завербованный агент. Более того, заявил, что это благодаря мне киевская армейская группировка потерпела поражение и сейчас переваривается в огромном котле. О как. Интересно судьба повернулась. Я ни в чём не признавался и громко возмущался: мол, своему командиру они не верят, а врагу – вполне.
К счастью, командиры всё же были вменяемые. Показания немца не совпадали с теми данными, что были у них на руках, а потому уже его начали серьёзно колоть. Но немец стоял на своём. И выверт судьбы меня поразил. Немца шлёпнули, меня поначалу тоже хотели (два фиктивных расстрела не в счёт), хотя если бы приговорили, я бы сбежал. А так – суд и двадцать лет лагерей как немецкому агенту.
И вскоре по этапу я был отправлен под Нижний Новгород, сейчас он Горький. Кстати, по суду меня лишили звания и всех наград и даже из армии выгнали с позором. Ну, награды хорошо спрятаны, а на звания мне начхать. Если бы не война, я из армии давно бы свалил: мне немцев бить нравится, а служить – нет. Так что, как ни посмотри, со всех сторон плюсы.
Вот только в лагерь меня доставили странный. Шарашка оказалась на территории горьковского завода. Тут собирали Су-76, и меня включили в бригаду осуждённых, которые собирали и устанавливали движки в бронекорпус. Для этой работы подбирались технически грамотные осуждённые, большая часть, как и я, командиры, но были среди нас инженеры, техники и другие спецы. А знаете, что самое смешное? Через месяц, в начале августа, меня освободили, выдав бумагу об этом.
Блин, ну как так-то?! Я уже за пахана был, смотрителем барака. И день сегодня так хорошо начинался! Только наступило утро четвёртого августа, я сидел в бараке с приближёнными, пил чай с бутербродами, и тут это. Охрана на скудном питании, другие рабочие завода – тоже, а мы бутерброды с колбасой и маслом наворачиваем. Это мои люди, а я не жмот. Тут сразу видно кто есть кто. Если нормальный мужик, то я не отталкивал, а мерзота всякая (и таких хватало) даже и не приближалась: знала, что изувечу. Они, конечно, стучали, что мы хорошо живём, и обыски у нас были частыми.
А хорошо было. Я с егерей взял походную жаровню, там сухое топливо, можно воду кипятить, супчик сварить, а мы вот чаи гоняли. Утварь тоже была – чайник и котелок. Я в бараке ничего я не держал, доставал из хранилища по мере надобности, а после использования убирал. Откуда всё бралось, никто не знал. Думали, у меня свой человек в охране, он и снабжает – такова была основная версия.
Работали мы хорошо, даже перевыполняли план, и нам его подняли. И тут меня выпихнули. Утром под конвоем доставили к начальнику охраны, который сообщил мне, что был пересмотр дела, меня оправдали, я свободен. Пшёл вон.
Уходить я категорически не хотел, бойцы напрасно старались оторвать меня от ворот. М-да, нехорошо как-то.
Начальник нашей закрытой зоны, в которой было всего сто шесть заключённых, скомандовал конвоиру:
– Прикладом ему по пальцам.
Бойцы тут же расступились, и один курносый из охраны замахнулся винтовкой. Пришлось отпустить ворота и сделать пару шагов назад. Ворота тут же захлопнулись, сверху мне скинули старый вещмешок с моими вещами, сюда же спланировали две бумаги.
– Чтоб вас испанцы залюбили! – крикнул я охране.
Это было тяжёлое оскорбление, и они это знали, защёлкали затворами. Зло сплюнув, я подобрал вещмешок, закинул его за спину и поднял обе бумаги. Одна была об освобождении (даже без фотографии), другая – приказ из кадрового отдела Красной армии явиться не позже восьмого августа. Изучив приказ, я смял его и выкинул: я гражданский, о да, и приказывать они мне не могут. Вторую бумагу, об освобождении, я убрал в карман и направился прочь.
– Бард! – окликнул меня капитан НКВД, начальник охраны нашей шарашки. – Почему вторую бумагу выбросил?
– Там приказ явиться в кадровый отдел армии. А я гражданский, меня по суду выгнали из армии с позором, а значит, приказывать мне они не могут. Так что пшли они.
– Ты что, не патриот?
– Блин, я весь такой патриотичный в вашей шарашке работал, изо всех щелей патриотизм прёт. Я гражданский, и точка!
Развернувшись, я энергичным шагом пошёл прочь. Эту страницу своей жизни я перевернул. Жаль, афера с дынями не вышла. Я связался со смотрящими других ближайших зон и договорился, что они через своих людей на воле направляют нашей шарашке один из трёх вагонов с дынями первого урожая из Узбекистана. Теперь-то уж что.
Я хотел было пойти на станцию, но потом свернул на рынок. Денег советских у меня немного, но есть что продать. Хотел купить свежих куриных яиц, хлеба (наверняка кто-нибудь печёт), пирогов. Потом буду думать, что делать дальше. В Москву не поеду. То, что я сижу, девчата знали, письмо я им отправил, да и от них два успел получить. У них там всё в порядке. Ларе рожать или в конце этого месяца, или в начале сентября, время пока есть. Дом она себе нашла и купила, уже месяц как обживается.
А не отправиться ли мне на Чёрное море? Покупаюсь, отогреюсь после сибирских морозов на зоне. Там можно закупить фруктов разных, дынь. Нормальный план.
И тут я заметил у военкомата небольшую группу призывников и услышал, как один из них рассказывает историю создания испанской дивизии добровольцев, воюющей под Ленинградом. Честно признаюсь, это я пустил информационную утку. Она быстро разошлась по заводу, городу и начала расходиться по стране. Не знаю, как на фронтах, времени всё же мало прошло, чтобы она так широко распространилась. Но вот с этими призывниками, видимо, и до фронта дойдёт.
Тут всё просто. Я рассказал, кого европейцы метят словом «голубой», и объяснил, что в «Голубую дивизию» испанцы набирали только добровольцев с нетрадиционной ориентацией. Поэтому, мол, в плен им лучше не попадаться: девушек они сразу убивают, а парней… Лучше гранатой подорвать себя вместе с ними. А местные же как дети, для них это культурный шок, но всё же осознали, и информация пошла в массы. Так что ругань вроде «чтоб тебя испанцы залюбили» берёт корни отсюда. Испанская дивизия получила и другое название – «Петушиная». Это, видимо, уже влияние сидельцев.
Было утро, рынок уже работал. Тут отдельно вещевые ряды и отдельно – с деревенской продук цией. Я продал две камуфлированные куртки, которые были мне не по размеру, одни брюки, ремень и две пары отличных егерских ботинок, тоже не моего размера. Ушли влёт. Выручив деньги, пошёл по рядам, купил у разных торговцев восемь краюх хлеба, три кило солёного сала и вязанку свежего чеснока. Я в бараке очень жалел, что чеснока у немцев не нашёл, чесночная колбаса не то. Потом купил яиц лукошко. Думаете, ещё что-то? А всё, растратился, тут продукты дорогие.
Пришлось продать ещё несколько пар обуви, несколько комплектов пятнистой формы плюс три пары наручных часов. На вырученные деньги я купил пирогов: два сладких (один с яблоками, другой с грушей), два с капустой и один с рыбной начинкой. Ещё купил три кило копчёного сала, докупил лукошко свежих куриных яиц, и снова всё.
Подумав, продал одному продавцу немецкий карабин с ремнём и патронами и приобрёл на эти деньги нательное бельё и походный костюм, а то на мне старая гимнастёрка и штаны гражданские не по размеру, всё на голое тело, а на ногах – драные галоши. Выгляжу подозрительно, вон патруль уже дважды документы проверял. У меня же роба тюремная была с номером, и, чтобы выпустить, собирали что было.
Я переоделся в купленное бельё и одежду, на ноги надел трофейные немецкие сапоги (не те, в которых егеря ходили), портянки тоже взял из своих запасов. Продал с себя всю одежду, закинул вещмешок за спину, справку сунул в нагрудный карман и направился к окраине города. К чёрту станции, на своих двоих двину, а то что-то чуечка засвербела, неприятности предчувствует. Жаль, нет у меня нашей техники, так бы и покатил, а на немецкой можно передвигаться только в тёмное время суток. То же самое и с одеждой: у меня была только немецкая форма.
Судя по часам (я надел наручные из своих трофеев и установил время по сообщению диктора – громкоговоритель вещал на столбе у рынка), сейчас десять сорок три. Заметив здание телеграфа, я подумал, зашёл и занял очередь, а пока она медленно двигалась, продумывал, что отправить Свете. Ларе она моё сообщение передаст, они дружат.
Вскоре подошла моя очередь, и телеграфистка прочитала:
«Привет с Крайнего Севера. Получил амнистию. Решил после холодного Севера погреть кости на юге. Постараюсь к родам Лары быть, если получится. Ростислав» .
– Это всё?
– Да.
Телеграфистка начала считать буквы, после чего сообщила мне сумму. К счастью, денег у меня хватило. Адрес Светы я дал, телеграмма была отправлена.
Покинув здание телеграфа, я направился к выходу из города. И тут мне повезло: с рынка катил дед, у которого я сало покупал, он и подвёз меня до поворота на свою деревню. Пока ехали, общались. Я ведь за это время, прошедшее с моего ареста, многое пропустил. От деда узнал, что наших остановили в шестидесяти километрах от Великого Новгорода, где они встали в оборону: наступательный порыв иссяк, да и коммуникации растянулись.
А я ведь говорил, что наступать на Новгород – это глупость, надо на Псков, чтобы отрезать всю группировку от снабжения, потому что если через Прибалтику возить, так там транспортные магистрали слабые. Только кто же меня послушает? Вон Петровскому отдали приказ, куда наступать, он и взял под козырёк, он ведь тоже подневольный исполнитель. Киев Юго-Западный фронт потерял, сейчас передовая проходит в районе Орла и Брянска. Фронт, по сути, формируют заново.
Кузнецова сняли и направили куда-то на север начальником штаба армии. Это серьёзное понижение, с комфронта-то. И знаете, кто стал командующим новым Юго-Западным фронтом? Генерал-полковник Петровский. Он получил ещё одну звёздочку, когда Калинин блокировал. Там немецкие войска переварили, почти семьдесят тысяч, часть из них сдалась, и город уже две недели как наш. Я считаю, что неправильно снимать командарма наступающей армии, вот так, на ходу, менять командира.
Принял армию начальник штаба, а Петровского кинули формировать фронт второго состава. В принципе, он и остановил немцев на тех позициях, где они сейчас стоят. Немало усилий на это потребовалось. Хотя сейчас я гражданский, и мне до этого уже дела нет, просто старался быть в курсе дел. На момент моего суда Петровский был уже командующим фронтом. Мог вмешаться, но не захотел.
Знаете, я повоевал хорошо, немало немцев на моём счету, долг Родине отдал, никаких обязательств на мне нет. Правда, бить немца всё равно всем сердцем желаю. В партизаны пойду. Они же гражданские, взявшие в руки оружие, вот и я возьму.
Дед укатил, а я прошёл по дороге ещё с километр. Это была не основная трасса, а просёлочная дорога, ведущая к селу. Вскоре я приметил овраг, спустился и стал доставать из хранилища вещи и разбивать лагерь. Шинель на землю, камуфлированную накидку на себя, разделся перед этим до трусов и вскоре уже спал в тени кустарника. Я хотел дождаться ночи, чтобы дальше двинуться уже на машине.
Думаю, на колёсах доберусь до Воронежа, потом – поездом до Ростова-на-Дону, а дальше – снова на машине. Отдыхать буду в районе Сочи, такое у меня было желание. А потом можно и повоевать месяца два, до первых серьёзных холодов. Бензин можно не жалеть, всё равно у немцев ещё добуду. Ресурс машин потрачу, это да. Хм, может, и не стоит своё авто использовать? Да, лучше ночью и на поезде.
Так я и сделал. Когда начало темнеть, собрался и на «кюбельвагене» рванул в сторону железной дороги. Тут был поворот, на котором поезда снижали скорость, и можно было забраться в них на ходу. Пассажирский уже ушёл, но был эшелон с лесом и углём, вот на него я и забрался. И не я один, нас человек двадцать таких зайцев было. Ничего, разместились на площадках, со мной рядом две женщины устроились, так и катили.
Эшелон заходил в Москву уже часа в три следующего дня. Я спрыгнул раньше, когда показался пригород: машинист тут притормаживал, так что была возможность. Ну, и двинулся дальше, придерживая вещмешок и надвинув на глаза кепку, чтобы не опознали. Раньше мои фотографии в газетах довольно много тиражировали, мало ли у кого память хорошая, опознает меня.
Насчёт Чёрного моря я не передумал, просто чуть отодвинул сроки. Понимаете, есть у меня кровники, есть. Хочу поквитаться с костоломами из особых отделов штаба Калининского фронта и Юго-Западного. Из одного четверо со мной работали, из другого – трое.
Я не то чтобы желаю их помучить, как-то не моё это, просто дело принципа. Я поклялся убить их, когда мне три зуба выбили и неделю кровью ссал. Я крутился под ударами сапог, так что особо не поломали, инвалидом не сделали, но изукрасили синяками серьёзно. Причём лицо почти целое, только левая щека распухла, где зубы выбили. Теперь я собирался серьёзно отомстить, а иначе сам себя уважать не буду. И ещё один момент: они для меня не свои, своих я бы не тронул.
К обеду я добрался до дома Светы, причём увидел, как почтальон принёс ей телеграмму от меня. Однако подходить к ней я не стал. Убедился, как мог, что слежки за мной нет, и поднялся на чердак, где достал из тайника свои награды и орденские книжки. Все скопом убрал в хранилище: лучше держать их при себе.
Покинув подъезд, я сделал пару финтов, чтобы сбросить возможный хвост: ну, проходные подъезды и всякое такое. Прошёл по чердакам и из двух тайников извлёк золотые изделия: там схроны с Гражданской были. Пригодятся на юге. Вот только закупаться на рынках больше не буду, хватит кормить разных маргиналов, наживающихся на честных людях. Да и у меня самого запасы есть.
На трамвае я доехал до своего дома. Патрули мной особо не интересовались: чисто выбрит, одет справно, одежду отряхнул щёткой, когда в город входил, так что порядок. Нанял мальчонку и отправил его узнать насчёт моей квартиры. Тот выяснил, что в квартире, подаренной мне государством, уже три недели живут чужие люди. Как выяснилось, передарили её герою-лётчику, там теперь его семья живёт. Значит, о вещах, оставленных там, можно забыть.
Расплатившись с мальчишкой за работу, я пошёл дальше снимать сливки со схронов. А вечером с первым же эшелоном отправился в Калинин, где стоял штаб Калининского фронта. С них начну. Самими исполнителями, которые хотели меня в инвалида превратить, выбивая признание, я не особо интересовался, а вот теми, кто отдал приказ, даже очень. Хочу узнать, кто они, так что одними исполнителями дело не ограничится.
Можно будет использовать тихое оружие. Да, у егерей было такое, я его обнаружил только когда до хутора добрался и разбирал трофеи. Естественно, в лесу и в одно лицо, поскольку не хотел палить наличие хранилища. В ранцах егерей я нашёл три вальтера с глушителями и ещё длинную трубу глушителя, которая, оказывается, навинчивается на ствол СВТ, той, что с оптикой. Видимо, чтобы часовых тихо снимать. Можно будет поработать.
В Калинин эшелон, на котором я ехал, прибыл ночью. Эшелон был воинским, и я, переодевшись в новенькую, необмятую форму, маскировался под призывника. Пока шло построение, я в неразберихе ушёл в сторону, переоделся в гражданское и быстро затерялся на разбитых улочках города. Его фактически заново придётся отстраивать, после последних боёв мало что уцелело.
Что ж, начнём работать. Нужно выяснить, кто где работает и живёт, а дальше действовать по ситуации.

* * *

Проснулся я от удара по ноге, несильному, так, чтобы разбудить. Открыл глаза и машинально чуть не откатился в сторону, с трудом заставив себя спокойно лежать. Надо мной стоял армейский патруль, по повязкам видно.
Старший, в звании лейтенанта, спросил:
– Гражданин, что вы тут делаете?
– Гражданин начальник, вы что, не видите? Отдыхаю. Последние денёчки бархатного сезона.
– Бархатный сезон уже закрыт, хотя жарит сегодня серьёзно. Документы.
Он, видимо, понял, что я из сидельцев, насторожился, два бойца с винтовками – тоже. Моя одежда лежала рядом, я достал справку и протянул её лейтенанту.
Я уже три недели находился на юге и сейчас отдыхал на пляже рядом с Сочи. За это время я уже всё успел, всё закупил, хранилище было полно витаминов. Теперь вот отдыхал дикарём, а тут эти.
Что по ответке за арест, допросы и суд, то я отработал одиннадцать человек, из них двое имели красные лампасы. Всех нашёл и наказал, больше они никого невиновного не арестуют и не осудят. Вообще, должно было быть тринадцать, но двое погибли ранее: один – при бомбёжке, а другого убил карандашом задержанный на допросе. Уважаю. Правда, его потом забили.
В общем, я провёл собственный суд и привёл в исполнение свой приговор этим одиннадцати. Трёх недель мне на это хватило. На самом деле ликвидировал я двенадцать человек: попался мне в прицел Маринин, уже старший майор НКГБ, два ромба имел, ну и дёрнулась рука, пуля снесла полголовы. Не простил я ему, что он ограбил меня, увёл мои трофеи и нагло заявлял, что это не моё. Видимо, он, восстановившись после переломов ног при пожаре в квартире, рыскал по особым отделам фронтов, вот и попался мне на прицел. Уж кого-кого, но эту нелюдь мне не было жаль.
Лейтенант внимательно изучил мою справку и заметил:
– Согласно справке по освобождению, вы свободны с четвёртого августа, а сегодня уже восемнадцатое октября. Почему не получили документы по месту жительства и не встали на учёт?
– Гражданин начальник, я на Севере все кости отморозил. Сразу на юга рванул. Тут на побережье дикарём жил. Иногда покупал еду у местных, но больше рыбачил. Видели бы вы, какую я вчера поймал скумбрию – во, до локтя! На костре жарил. Сказка. А вернуться на место жительства я не могу: некуда возвращаться. Государство квартиру дало, государство квартиру отобрало. Бездомный я.
Тут лейтенант меня опознал и явно растерялся.
– Подождите, Бард?! Тот самый?! Это как же?!
– Как квартиру потерял? Мне дали её как дважды Герою, а когда осудили, лишили звания, из армии выгнали и квартиру отобрали.
– И за что судили?
– Я у немцев серьёзно набедокурил, вот и злы они на меня. Подстроили так, чтобы их офицер разведки попал в плен и на допросе заявил, что я являюсь его завербованным агентом. Сказал ещё, что это я помог советские войска в котёл загнать. Наши не мне, а ему поверили, врагу. Признание из меня выбивали серьёзно, чудом не изувечили. Вон шрамы у меня не от войны, а от допросов. Вот такие дела. А тут в августе под какую-то амнистию попал, ну и рванул на юга.
– Вот чёрт… – Лейтенант сбил фуражку на затылок; судя по околышку, лейтенант был из пограничников. – Гражданин Бард, вам придётся пройти с нами в комендатуру.
– А что, документы не в порядке?
– Знаете, пусть с вами начальство разбирается. Тут уже не мой уровень. Бойцы, помогите… гражданину.
– Я сам.

Глава 5. Неоправданные надежды

В общем, начал я сворачивать лагерь. Да у меня тут и были-то только тент, защищающий от слепящих лучей солнца (я и так уже загорел до черноты), подстилка, на которой я спал, и вещмешок. Я всегда всё держу в хранилище: там время стоит, все припасы сохраняются, это удобно.
Собрав вещи, я оделся, закинул вещмешок за спину и двинул с патрулём к городу. Тут пара километров – и будет окраина Сочи. Хм, вечер уже, а я только завтракал. Обед пропустил, потому что спал: укатала меня вдовушка, живущая на окраине Сочи. Только утром выполз из её дома и вот отдыхал, набираясь сил перед следующей ночью, а тут эти.
Около часа топали – ох и духота, – но дошли. Комендатура военная. Сначала оформили меня в журнале учёта, что, между прочим, незаконно: я гражданский, должны через милицию проводить. Я им напомнил об этом, но они всё равно регистрацию провели и после отвели меня в кабинет к дежурному сотруднику.
Пока тот изучал мои документы, лейтенант уже доложился, и я отвечал на вопросы. Услышав один из моих ответов, лейтенант возмутился:
– Горький? Где там Север?! Да и месяц всего на зоне.
– Я образно. Да и не на зоне, а в шарашке при горьковском автозаводе. Мы собирали двигатели для самоходок.
– Это разве не секретная информация? – уточнил капитан.
– С меня подписки не брали, – пожал я плечами и попросил: – Вы не могли бы побыстрее? Через сорок минут начинаются вечерние танцы в ДК, и я не хотел бы опоздать. Вчера зажигали с одной вдовой, целый час отплясывали, потом всю ночь доказывал, какой я мужчина. Сегодня хотелось бы повторить.
– Теперь ясно, почему ты днём спишь, – буркнул лейтенант.
А вот капитан, который медленно краснел, взорвался гневом:
– Танцульки, значит?! Наши парни в окопах погибают, а ты тут у бабьего бока пригрелся?!
– Капитан, рот закрой. Я за год больше тысячи немцев на тот свет спровадил, долгов у меня нет. Если бы каждый боец убил хоть одного немца, война давно бы закончилась, так что не тебе меня стыдить. Тем более я теперь гражданский, что там армейцы делают, за год до не могу нанюхался. Не мешай мне наслаждаться мирной жизнью.
– Гражданин Бард, вы задержаны до подтверждения вашей личности.
– Капитан, не наглей. Если я разозлюсь, от вашей конторы и развалин не останется.
– Что, своих побьёшь?
Я не ответил на этот провокационный вопрос. В общем, вещи у меня забрали (ничего ценного там не было) и отвели меня в камеру. Заперли с какими-то тремя бомжами, видимо, местными алконавтами. Ночь нормально прошла, только есть хотелось, не кормили же.
Утром меня выпустили и отвели к бодрому и выспавшемуся капитану, который мне сообщил:
– Бард, пришла информация по тебе. Из Москвы. Сразу ответили. Ты у нас, оказывается, дезертир.
– Ты с дуба рухнул? Вниз головой? Как я могу быть дезертиром, являясь при этом чисто гражданским? Мне вон ещё паспорт получать. С первыми холодами поеду, а пока тепло, хочу тут время провести.
– Ничего не знаю. Приказали этапировать тебя в Москву. Под конвоем.
Я задумался. Прорваться и уйти уже на нелегальное положение или всё же скататься и узнать, что за хня происходит? Лично я своим положением был более чем доволен. Удача от меня не отворачивается, с первыми холодами я планировал перебраться на немецкую территорию (вон Крым они взяли) и поработать по немецким тылам. Попартизанить. Москва была в планах, но только чтобы девчат и детей навестить: я ведь даже и не знаю, кто там у Лары народился. В общем, победило любопытство. Пусть будет Москва.
Меня оформили, приставили ко мне двух бойцов конвоя, выдали им припасы на дорогу и отвезли нас на железнодорожную станцию: нам были забронированы три места в пассажирском вагоне. Если думаете, что до станции мы доехали на машине, разочарую: на телеге, даже не на бричке. А потом – неспешное движение, и через четыре с половиной дня мы прибыли в Златоглавую.
Тут нас уже ждали, встречали, и машина была, полуторка. Отвезли в комендатуру столицы, и снова камера, уже для командиров. А вот это интересно. Что тут всё же происходит? Я был раздражён оттого, что не мог утолить своё любопытство. Устроился на свободном месте и прикрыл глаза, потирая кисти рук: меня перевозили по-серьёзному, как опасного преступника, в наручниках, а они тугие, и, похоже, шрамы останутся. Был вечер, я успел получить ужин и убедился, что тут неплохо кормят, с котла комендачей. Ну а после – спать.
Утром, уже после завтрака, ближе к десяти часам, конвойный отвёл меня в кабинет следователя.
– Садитесь, гражданин Бард, – буркнул толстый майор, протирая лысину платком.
Плюхнувшись на стул, я чуть напружинился, готовый атаковать майора. Буду прорываться. Надоело всё.
И тут он задал вопрос, которого я точно не ожидал услышать:
– Вы в курсе, что суд над вами был фиктивный? Вы слышали об операции «Оверлок»?
– Что за бред? Никакого фиктивного суда не было. Не надо мне портить карму, меня всё устраивает. И что за операция «Оверлок»?
Майор с силой потёр лицо ладонями и пробормотал:
– Ситуация начинает немного проясняться. Значит, вас не ввели в курс дела? Меня же убедили в обратном.
– Что за бред вы тут несёте?
Мне крайне не нравилось то, что я слышал. Пятая точка сигнализировала, что меня снова хотят втянуть в ряды Красной армии, а мне бы этого не хотелось.
– Придётся мне прояснить ситуацию. То, что у немцев есть серьёзная агентурная сеть не только в штабе Юго-Западного фронта, но и на Калининском, было хорошо известно. Часто там выходили в эфир неизвестные радиостанции. Да и немцы на все наши действия реагировали с неприятной быстротой. Для их разоблачения была разработана операция «Оверлок, я являюсь одним из разработчиков. Об операции мало кто знал, но генерал Петровский и товарищ Берия в курсе, доклад шёл лично наркому. Мной был найден на Северном фронте старлей из разведки, поволжский немец. Его в офицерской форме вермахта перекинули к месту выхода наших окруженцев и взяли в плен, чуть не пристрелив при этом. Рисковали, да, но всё получилось. Он и заявил, что вы его агент.
Дальше уже началась игра с немцами. Вам подробности знать ни к чему, но три агентурных сети мы вскрыли, только не брали. Самое главное, резидента найти не удавалось, но помогли ваш арест и фиктивный суд. Разыграли как по нотам. Я думал, вы хороший актёр, но оказалось, для вас всё было по-настоящему. Наш план сработал, вылезли голубчики, уж очень их интересовало, что происходит. Так что взяли мы всех и даже начали радиоигру, давая дезинформацию немцам. Благодаря этому и смогли удержать фронт на линии Орёл – Брянск.
А ту шарашку на заводе в Горьком я вам подобрал, чтобы вы спокойно там поработали. Можно сказать, отпуск вам организовали. А вы там неплохо устроились, как я узнал: две любовницы из осуждённых, из красильного цеха, старшим стали в бараке. Понятно, почему не хотели покидать шарашку. Видел я ваших любовниц, любой жеребец копытом забьёт. Как мужчина мужчину я вас понимаю. Вы их там ещё и подкармливали. А вот вагоны с дынями перехватили, отправили в госпитали и детские дома.
– Что-то я на допросах не заметил, что они фиктивные.
– О, кстати, раз вы уж о них напомнили. Меня как раз направили разобраться со странной гибелью командиров особых отделов двух фронтов. А я хороший следователь. Нашли двоих со следами пыток, явно был проведён полевой допрос. Остальные были расстреляны или из немецких пистолетов, или из наших винтовок. Часто на месте расстрелов оставались следы, характерные для егерей ягд-команд, даже оторванный шеврон одной из команд нашли. Грубая импровизация. Ягд-команды работают только по своим тылам против партизан и наших диверсионных групп. В нашем тылу немцы работают в нашей форме. Знаете, что самое интересное? Все убитые так или иначе были связаны с вами, кроме двоих, что погибли ранее. Про Маринина и не говорю: то, что между вами вражда, вы оба особо и не скрывали. Я выяснил, что он вам в прицел случайно попал, должен был быть в другом месте.
– Не надо на меня вешать чужие трупы. Я из Горького сразу отправился на Чёрное море.
– Хохму с Севером мне уже доложили. Знаете, я только что прилетел из Горького, когда мне сообщили, что вас доставили в столицу. Там скандал был. Один фронтовик опознал на местном лесничем пятнистую куртку немецкого егеря. Потянули за ниточку и дошли до торговца на рынке, а он по фотографии опознал вас как продавца. Какое совпадение, правда?
– Действительно, совпадение, – легко согласился я. – На рынке был и куртку продал, не отрицаю. Только я в этом случае как посредник выступал, продавал чужое. Это трофеи одного из командиров, который в госпитале лежал. Деньги ему потребовались, вот и оказал я ему услугу. Я же покинул завод почти голым, где мне держать подобное снаряжение?
– Да, это тоже вызывало недоумение. Я же думаю, что кто-то доставил вам эти вещи, вы ведь известный трофейщик.
– Политуправление постоянно ругается, – пожал я плечами.
– И то, что вы пропускаете их нотации мимо ушей, мне тоже известно.
– И всё же не стоит чужие трупы на меня вешать.
– Дела с этими убийствами уже закрыли, по приказу сверху. Хотя я бы смог привязать вас к ним. Ладно, забудем это. Хотя вы лично мне сильно перестали нравиться после этих убийств.
– Я тут ни при чём, – спокойно, ровным голосом повторил я.
– Я же сказал, забудем. Теперь по дезертирству, которое на вас висит. Это уже статья, и серьёзная. Вас уже заочно осудили по этой статье и вынесли приговор – штрафбат. Будете искуплять кровью. И это не фиктивный суд.
– Гражданского? Спокойно, – чуть громче сказал я, доставая из нагрудного кармана бумагу (точнее, делая вид, что достаю из кармана, а на деле – из хранилища). – Видите эту бумагу? Руки прочь, я разверну, так изучайте. После суда, фиктивного, как вы его назвали, я потребовал выдать мне копию решения суда, но мою просьбу проигнорировали. После освобождения из шарашки я воспользовался своими связями, знакомых у меня хватает, и мне добыли копию решения суда. Более того, побывали с этой бумажкой в кадровом отделе Красной армии и в военкомате, где я призывался.
Представляете моё удивление, когда мне сообщили, что вскоре после суда квартиру у меня отобрали, а вот ни в военкомате, ни в кадровом отделе о суде ничего не знали. Бюрократия в армии, конечно, слабое место, но не настолько. Они по моей просьбе исправили это упущение. Так что и в военкомате, и в кадровом отделе я уже пять недель как с позором изгнанный из армии и потому гражданский. А значит, ваш заочный суд, так называемый настоящий, незаконен. Я в ведении гражданских судов, но никак не военных. И вот вторая бумага, официальная, со всеми печатями, что я уволен из армии решением суда.
– Что ж вы наделали-то? – горестно покачал головой майор, грустно глядя на меня. – А с квартирой мы разберёмся, выясним, почему её отдали другим.
– Не надо играть. Если вы изучали мою биографию, то знаете, что в армии я случайный человек, я из этого секрета не делал. Не нравилось мне служить. Воевать и бить немцев нравилось, а служить – нет. Я на суде плакал. От счастья, что мечта исполнилась, что всё, я свободен. Поэтому я, даже не зная, что суд фиктивный, радовался его решению. На карьеру мне плевать, а награды я спрятал и на поругание не дам, они честно выслужены, не вы награждали, не вам и отбирать.
Изгнание из армии стало для меня счастьем. И вы мне его сейчас хотите испортить, сообщая, что суд фиктивный. Поэтому скажу так: для меня он был настоящим! Так, и только так, другого не приму. Возможно (я не говорю, что это обязательно будет), мне пришлют повестку, если найдут. Тогда снова присяга и снова пойду воевать, простым красноармейцем. Я, конечно, своё отвоевал, но ещё побить немцев не против, очень даже за. Вот такая у меня позиция.
– Угу, – хмыкнул майор и уточнил: – А зачем повторно присягу давать? Вы же уже давали?
– Это моя клятва. Захотел – дал, захотел – забрал обратно. Вот я и забрал после суда. А повторно делать такую глупость не хочу.
– Это обида в вас говорит, – постучав карандашом по столешнице, сказал майор. – Я разберусь, почему до вас не довели нужную информацию. А пока посидите в камере.
– Это незаконно.
– Вот и разберёмся, где и что законно.
Прежде чем увести меня в камеру, два дюжих конвоира тщательно меня обыскали, даже одежду сняли. Майор прощупал швы, но те бумаги, что я ему показывал, так не нашли. Зато обнаружили небольшую заточку в шве. Заточке я сам удивился: сколько эти вещи ношу, не ощущал её. Очевидно, она принадлежала прежнему хозяину моей одежды.
Потом я снова оказался в камере, и два дня была тишина, майора я больше не видел. А на третий день мне зачитали постановление «настоящего» суда, согласно которому подполковник Бард был арестован за дезертирство, лишён звания и наград, а срок был заменён на штрафбат: мол, пусть кровью смоет свою вину. Какую вину? Нет за мной вины. Я так и заявил. Кто бы меня послушал.
Как есть посадили меня в состав, что шёл на Юго-Западный фронт, и отправили на передовую. Такое могли провернуть, если только затёрли информацию о том, что я был с позором выгнан из армии, и в личном деле в военкомате, и в личном деле в кадровом отделе РККА. Майор такое вполне мог провернуть, а после просто кинул меня в жернова военного правосудия. Что я могу сказать? Память у меня хорошая, встретимся ещё с этим майором.
На третий день привезли меня к свежепостроенным баракам, окружённым колючей проволокой. Натуральная зона, и вышки были, но тут содержали 1-й отдельный штрафной батальон Юго-Западного фронта. Замечу, что в батальонах отбывали своё наказание командиры, а в ротах – простые бойцы. И хотя батальон был сформирован недавно, но в боях уже бывал, стёрся весь, теперь второй состав накапливают.
Ещё перед отправкой, после того как зачитали решение «настоящего» суда, мне выдали новую красноармейскую форму, ботинки с обмотками, тёплое зимнее бельё и телогрейку защитного цвета. Пилотка была без звёздочки. Одежда не для осени, тем более уже морозы ударили. Сегодня первое ноября, и было довольно холодно, минус восемь где-то.
Вообще, тёплая одежда и всё необходимое для зимовки на открытом воздухе у меня было. Я собирался зимой порыбачить на льду, с ночёвками, так что подготовился, с этим проблем нет. Правда, у меня всё гражданское. Пока на поезде ехали, я под гимнастёрку свитер надел, красивый, синий, с оленями.
Командир батальона меня встретил и отпустил конвой: всё, я теперь на территории зоны и в его ведении. Мы прошли в барак, где располагался штаб. Командир изучил моё личное дело (думаю, это копия), недовольно поцыкал зубом и спросил:
– Почему же такой прославленный командир, дважды награждённый золотыми медалями Героя, и вдруг дезертир?
– Сам в шоке. Меня осудили как немецкого агента. Сняли звание, отобрали награды, точнее копии, выгнали из армии и отправили отбывать двадцать лет в шарашку на Горьковском заводе. Мы там самоходки делали. А когда месяц прошёл, меня амнистировали. Ну, а я же гражданский, суд это подтвердил. Вот и отправился как свободный гражданин нашей страны на Чёрное море отдыхать, кости на горячем песке погреть.
– Вижу, загорел до черноты.
– Ну да, два месяца отдыхал, пока на берегу патруль на меня не наткнулся. Начали проверять, и оказалось, что я дезертир. Отправили в Москву. Там мне и объяснили, что суд фиктивный был: таким образом выявляли немецких агентов. Вот только когда меня допрашивали, избивали не фиктивно, да и суд я считаю не фиктивным, а вполне настоящим. Я даже провёл это через свои личные дела и стал гражданским. А они всё равно переиграли, как им надо, и подтвердили судом, что я дезертир. И вот теперь я у вас. Гражданский человек в военной форме.
– Интересная ситуация. Правая рука не знает, что делает левая, – покивал командир. – Слышал о подобном. Кстати, тебя ведь раньше считали человеком Потапова, а когда он погиб, тебя пригрел наш командующий фронтом. Ты его человек. А тут два дня назад к нам привезли его личного адъютанта: под суд попал за невыполнение приказа. Странное совпадение.
– Я даже догадываюсь, какого. Скорее всего, это он должен был мне сообщить, что идёт игра с немецкой агентурой и я в ней лишь пешка. Скажи, майор, а тебя не просили направить меня в ту же роту, куда и этого бывшего адъютанта?
– Приказали, – просто ответил тот.
– Ну, так оформляй.
Вот так я и был зачислен во вторую роту третьего взвода этого отдельного штрафбата.
А ночью всех разбудил дикий крик. Нажимая носком ботинка на яйца парня года на два старше меня, я расспрашивал его, как он тут оказался. Сразу слился. Выяснилось, что ему было приказано поговорить со мной, как только меня доставят в штаб Юго-Западного фронта. То, что особисты Калининского из меня почти отбивную сделали, считалось форс-мажором, секретность же навели.
А у адъютанта был выбор: или к девушке идти, с которой они только что познакомились, или выполнять приказ. Он и перепоручил его выполнение другому командиру, а сам пошёл гулять с девушкой, будучи уверенным, что приказ Петровского поставить меня в известность насчёт операции «Оверлок» выполнен. Операция-то была секретная, адъютант сути не знал, его задача была просто передать мне письмо, убедиться, что я его прочёл, и при мне уничтожить письмо огнём.
Этого бывшего старлея допрашивал уже знакомый мне майор, которого я принял поначалу за следователя московской комендатуры, если там вообще есть такая должность. Тот за голову схватился: по сути, утечка информации. Нашли и того командира, что должен был перепорученное выполнить. Оказалось, и он перепоручил, сержанту. Что дальше, старлей не знал, ему не сообщили. Но майор там шороху навёл. Адъютанта осудили, и вот он тут. За дело получил, сам себя наказал. А та девушка его продинамила.
После первого же крика адъютанта дежурный от щепки из печки, где он поддерживал огонь, зажёг свет в самодельной лампе, так что за допросом наблюдали все.
– Похоже, комфронта вообще не уважают, брезгуют выполнять его приказы, – сплюнул я и, убрав ногу с яиц штрафника, вернулся к своим нарам.
Один из штрафников спросил:
– И что, так это оставишь?
– Он сам себя наказал. Немцы станут исполнителями правосудия, я брезгую. Тем более меня всё устраивало. Я даже готов был спасибо ему сказать, если бы меня к вам не дёрнули, а оставили в покое.
Вот так, под стоны штрафника (похоже, яйца я ему не отдавил, а раздавил), и уснул.

Следующие две недели территорию зоны мы не покидали. Состав батальона быстро пополнился, и с палками, имитирующими винтовки (оружие получим перед самым боем), мы учились бить чучела, отрабатывали строевую. В общем, пытались хоть как-то убить свободное время.
Со мной пытались выйти на контакт некоторые из штрафников, но тут уже не то раздолье, как в нашей шарашке. Я был одиночкой, и многие это поняли. Особо не форсил наличием разного имущества, питался, как все, скудной пищей, отрабатывал навыки атак противника, всё как всегда. Хорошо, танковые штрафные подразделения ещё не сформировали, только начали, иначе я бы туда попал, а в пехотном подразделении шансов выжить всё-таки больше, это моё мнение.
В бараках мы общались. Я и здесь пустил утку об испанской «Голубой дивизии», и это вызвало напряжение у некоторых из штрафников. Тут с зон добровольцев было мало, едва на взвод наберётся, в основном из воров, вот эти больше всего и расспрашивали об испанцах. Я рассказал пару жутких историй о том, как они утаскивали к себе, в свои блиндажи, наших уснувших часовых, чьи жуткие крики долго потом разносились по окрестностям. Постепенно эта байка обросла огромной массой подробностей, и никто уже не сомневался в том, что это правда.
Так прошли две недели. И вот нас вдруг построили, вывели с территории лагеря и под конвоем погнали по дороге. Восемь сотен штрафников, семь рот. Снег ещё не выпал, но морозец стоял. Недавно шли проливные дожди, от которых мы прятались в бараках, и теперь, когда ударил мороз, всё сковало льдом, поэтому двигаться было неудобно, многие падали. Часа два мы так топали.
Чуть позже вышли на дорогу, разбитую гусеницами танков, прошедших, видимо, перед нами. Лёд хрустел под сапогами и ботинками, идти стало легче. Многие матерились, жаловались на холод: ну конечно, у многих ведь тонкие шинельки. Лёгкий, но холодный ветерок выдувал всё тепло. Я и сам был в летнем обмундировании, полученном в Москве, да в телогрейке. Уши приходилось отогревать, пилотка вообще не помогала.
А вели нас, как многие быстро поняли, к железнодорожной станции. Там на запасном пути стоял эшелон с теплушками. По шестьдесят человек набивали в вагон, но поместились все, и вскоре эшелон дал ход. Видимо, решили наступать, и мы будем пробивать коридор, но от места нашего содержания далековато, вот и решили доставить поездом.
Почти сутки мы были в пути. Провизию выдавали на руки, ели всухомятку. На весь день мы получили половину буханки ржаного хлеба, две луковицы и два куска жирной селёдки. Кипяток на станциях носили дежурные. Простая вода, но я свою чернил заваркой да кидал кусочек сахара и лимона, а так старался не выделяться и из хранилища ничего не доставал. Хотя свитер под гимнастёркой продолжал носить, а в карманах красноармейских шаровар у меня лежали вязаные перчатки. Свитер я убирал всего дважды, когда помывку организовывали. Это армия, тут с этим строго.

Глава 6. Штрафбат

Я написал девчатам письмо о том, что снова в армии; ответа пока не было, не успел бы дойти. Эти две недели на зоне прошли для меня неплохо. Между прочим, я нашёл здесь командира из 30-й танковой дивизии, в комдива которой меня должны были подселить после гибели. Не получилось, и ладно. Он комбат, в дивизии с начала войны, и пока дивизия окончательно не сгинула, трижды выходил из окружения.
Вот с этим капитаном я и общался. Мы даже на одних нарах устроились: у него верхняя полка, у меня – нижняя. Ох и много чего он рассказал мне по сорок первому году, а что не сразу вспомнил, позднее поведал. Он войну начал капитаном, потом был майором. По суду сняли ему одну шпалу, разжаловали обратно в капитаны за то, что не выполнил приказ командира взять высоту.
А приказ невыполним был. Все танки в заболоченной пойме реки перед высотой застряли, и немцы их расстреляли. Да и было их в батальоне пять единиц после последних отступлений и боёв. Комполка, отдавшему приказ, ничего, а комбата, выполнявшего этот приказ, сюда, в штрафники. Причём рассказ капитана подтвердил один из штрафников, который его знал.
По прибытии, а было это ночью, нас высадили и под лай собак куда-то толпой погнали. Три часа мы топали. Сосредоточились в голой рощице; если бы не ёлки, что росли с одной стороны, она бы насквозь просматривалась. Костры нам жечь запретили, передовая близко, так что кто как согревался. Я, например, зарядку делал и перчатки надел, холодно было.
Потом нас поротно повели к машинам и начали выдавать оружие, а после также ротами отправили к передовой, где мы спускались в мелкие окопы, на дне которых был лапник, пропитанный водой. Хм, мы где-то у Брянска, как я понимаю. Охрана осталась позади, нас они особо не боялись, даже когда мы оружие получили. Патронов-то нет, они вон тут штабелями, и на них сидят командиры взводов. Получали на руки по десять обойм, а также по одной гранате РГД-33 с осколочной рубашкой. Винтовка мне досталась покоцанная, штык выломан, но механизм в порядке.
От ротного прибежал взводный и негромко сообщил:
– Выбираемся из окопа и молча бежим на немцев. Минных полей перед нами нет. Соблюдать тишину. До немцев триста метров, они на высоте. Потом вторая полоса окопов, до них ещё четыреста метров. А как к ним в окопы будете прыгать, уже можно орать. Приготовиться… Выходим.
Сигнал дали фонариком. Оттолкнувшись, я лёг грудью на бруствер, закинул на него ногу и, перекатившись через спину, перевалился через край окопа. Вслед за мной выбирались другие парни, а я уже бежал к немцам. Ремни нам выдали, но без подсумков, патроны пришлось рассовывать по карманам. Я все убрал в хранилище, иначе выпадут, пока бежим, а в магазине винтовки только пять штук.
Мы пробежали едва половину, когда поднялась тревога и над нами взлетели, почти разом, несколько осветительных ракет. На миг встав на колено, я выстрелил. Винтовка оказалась довольно неплохо пристреляна, точно через реммастерские прошла, и я одной пулей поразил двух немцев, бежавших к пулемёту. Их окоп, чуть выдвинутый вперёд, был отлично виден мне отсюда, сами ракетой подсветили. Пуля попала в шею первому немцу, пробив её насквозь, и поразила в грудь второго.
А я тут же рванул дальше. Немцы, выбегая из тёплых блиндажей, занимали позиции, работали пулемёты, щёлкали карабины, но наши уже подбегали, и в немецкие окопы полетели гранаты. Я свою тоже кинул в окоп, который был дальше, там мелькали каски немцев, и попал. А сам спрыгнул в окопчик пулемётчиков, которых я поразил. Один из них уже был мёртв, второй отходил. Странно, что здесь поста не было, позиция-то выдвинута метров на двадцать вперёд от основной линии окопов немчуры. Может, наблюдатель замёрз и греться ушёл? Поди знай.
Атаковали мы вовремя, одна сторона горизонта уже светлела. Сейчас на вторую линию окопов пойдём. А мне трофеи нужно собрать. Это мои личные, законные, для меня так точно. Действовал я молниеносно, медлить нельзя. Мигом отправил МГ-34 (тот на станке был) в хранилище, у меня там около тонны свободного места, всегда держу для неожиданных трофеев. С пулемётом прибрал две коробки с лентами и ящик с патронами.
С тела первого немца я взял ремень с парабеллумом в кобуре, сразу привёл пистолет к бою и сунул за ремень. Со второго немца снял карабин и подсумки. У обоих выгреб мелочовку из карманов, забрал наручные часы и четыре гранаты-колотушки. Ранцев не было, видимо, оставили в блиндаже, теперь это уже не мои трофеи. Документы забрал, потом сдам.
Секунд сорок всё заняло, после чего я двинул дальше. Винтовку свою не бросил, сдать потом придётся, но пока держал в левой руке (ремня у неё не было), а в правой – пистолет. Он почти сразу мне пригодился. Добежав до основной линии окопов, я при свете очередных ракет увидел, как два немца душат нашего брата-штрафника. Застрелил обоих, постаравшись своего не зацепить, потом ещё трёх немцев застрелил. Среди наших много убитых видел.
После этого, сунув пистолет за ремень, я вскинул винтовку к плечу и начал прицельно стрелять. Не выдержавшие нашего натиска немцы убегали по полю, а мы стреляли им в спину. Я тоже палил: четыре выстрела – четыре поражения цели. А пока перезаряжался, вставляя обойму, всех и положили, ни один не убежал.
Хотя у тех окопов, что вели от первой линии ко второй, бои шли серьёзные. Немцы там пулемёты поставили и крепко держали оборону. А командиры орали на нас, гнали вперёд. Со спины к нам подходили линейные части, которые должны были занять взятые нами окопы. А спас я, оказывается, бывшего адъютанта Петровского, вот же ирония судьбы. В госпиталь отправят, если выживет: немец успел ему штык под ребро сунуть.
А пока атакуем. Перевалившись через край окопа, я вскочил на ноги и с матом рванул дальше. Падал четыре раза, все четыре – у тел подстреленных мной немцев. Собирал трофеи. У одного забрал МП-40 с подсумками запасных магазинов: бой в окопах – такое дело, с винтовкой там туго, на первой линии мне пистолет помог, тут пистолет-пулемёт будет. Документы тоже забрал, для отчётности.
Немцы из второй линии обстреливали нас, пули так и свистели. Я тоже вёл прицельный огонь из глубокой воронки. Видел, как мои пули сбивали каски после поражения в голову. Нас тут было пятеро, включая командира взвода. Я удивился тому, что он жив.
Тут наши прорвались во вторую линию окопов, и немцы сильно озаботились отправкой туда подкреплений. Так что мы, следуя приказу взводного, покинули воронку и рванули вперёд. То тут, то там рядом с нами поднимались из укрытий и другие парни. Из нашей воронки двоих взводному пришлось поднимать пинками.
Я бросил две гранаты в окоп, где видел каски, и упал, пережидая взрывы. Потом вскочил и с пистолетом в руке спрыгнув в окоп, сразу застрелил здорового немца, вооружённого МП, в нашем советском овчинном полушубке; видать, он его с какого-то командира снял. Мне полушубок понравился, поэтому стрелял в голову.
Потом я выпустил весь магазин, стреляя по немцам вокруг. Их тут было восемь, пятерых убил я, троих пристрели или закололи другие штрафники. И пока они прыгали или сползали в окоп, я быстро вытряхнул немца из моего полушубка (вроде не испачкал) и, сделав вид, что занял стрелковую ячейку (это ниша в стенке окопа), прибрал и ПП, и белый полушубок; хотя зря его белым называют, он скорее жёлтый.
Сменив винтовку на пистолет-пулемёт, я рванул дальше и стал у наших парней пробивной силой, заливая окопы свинцом. Сначала летели гранаты, потом, переждав разрывы, я высовывал из-за угла ствол автомата и давал очередь на полмагазина, а дальше бежали парни, работая штыками и так зачищая окопы. По немцам, которые покидали окопы и бежали к себе в тыл, стреляли из винтовок. Некоторые штрафники торопились, мазали и оттого матерились.
Я и не заметил, как меня ранили, парни сказали. По левой руке что-то потекло. Я скинул телогрейку – попортили, гады, – и мне перевязали руку прямо поверх гимнастёрки. Царапина оказалась, мясо чуть подрало.
Я успел прибрать два ППШ и одну СВТ с боезапасом, причём всё это снято с немцев, у наших такого оружия не было. Брал ещё винтари да ручные пулемёты, но последних было мало. Это все мои трофеи: уж очень свидетелей много.
Тут линейные части начали занимать вторую линию окопов, а между первой и второй по полю ползали сапёры, снимали мины. Так это мы всё же по минному полю бежали?! Пусть в основном тут противотанковые, но и противопехотные были. Значит, не показалось мне, подорвались парни.
Дальше мы не пошли, дальше атаковала свежая стрелковая дивизия, а потом по проложенным коридорам пошли и танки. Это были «Матильды», полученные по ленд-лизу, я их ещё не видел и поэтому, присев на станину противотанковой пушки, рассматривал во все глаза. Пушечки у них какие-то слабые, вряд ли больше 50 миллиметров.
Все трофеи я уже убрал, в руке была выданная мне перед боем винтовка. Всех наших собрали в одном месте, потом забрали у нас оружие, тщательно обыскали и повели в тыл. Документы убитых немцев, шестнадцать ровным числом (это те, что собрать смог), я сдал командиру роты. Он уцелел, в отличие от нашего взвод ного.
Раненых отправили в медсанбат дивизии, уходившей в прорыв, мне заштопали рану, наложив три шва, обработали, перевязали и отпустили. Конвой ждал снаружи, и мы двинули в тыл. А там, в той же роще, откуда мы уходили в бой, собралась комиссия, рассматривавшая дела штрафников, искупивших свою вину кровью. К моему удивлению, в этот список попал и я. Причём всё довольно торжественно было: каждому вручали справку об искуплении вины, направление на службу и… звёздочку для пилотки. Знаков различия у нас, штрафников, не было.
Отойдя, я сунул справку, мой единственный документ, в нагрудный карман гимнастёрки, звёздочку вставил в пилотку, после чего изучил предписание явиться в штаб Юго-Западного фронта. Ага, второй раз я на это не попадусь, вон в штрафбат попал. Поэтому предписание я выкинул и направился к танкистам. В прорыве участвовала танковая бригада, её штаб и тылы были ещё тут. Однако меня послали: это гвардейская часть, элитная, штрафников они не берут.
Из четырёх дивизий, участвовавших в прорыве (я думаю, это локальные бои, а не крупные наступательные операции), две были обычными стрелковыми. Вот я и успел к штабу одной из дивизий, это была 23-я стрелковая. Осмотрев справку, дежурный направил меня по инстанциям, и уже через сорок минут я имел новенькое красноармейское удостоверение (к счастью, у штабных был запас) и направление в 225-й стрелковый полк, который уже был в наступлении. Придётся его догонять.
Здесь шли в прорыв четыре дивизии: две вперёд с танковой бригадой, а по одной уходили на правый и левый фланги. Наша дивизия как раз разворачивалась на правом, заключая в мини-кольцо находившиеся там немецкие войска. В штабе я узнал задачи нашей дивизии. Они заключались в том, чтобы блокировать немцев, не давая им уйти, после чего пленить их или уничтожить. Я же говорю, это не наступление, просто выравниваем линию обороны.
К счастью, меня не опознали, но это и неудивительно: тут все в загоне, всё второпях. Я не один был из штрафников, нас целый взвод собрался, хотя от нашего штрафбата едва две сотни уцелели, половина были ранены. Вооружили нас, как смогли, я ухватил карабин Мосина и получил подсумки с ремнём, после чего один из командиров повёл нас вперёд, в один из полков: будут пополнять штаты прямо во время наступления. Любопытная методика.
Ладно хоть не пешком отправили, а рассадили весь взвод на десяток грузовиков, с патронами, гранатами и питанием. Дорогу уже проложили, окопы засыпали, чтобы техника прошла, целый сапёрный батальон над этим работал. Вскоре мы выехали на укатанную ещё немцами дорогу и, обгоняя разные подразделения дивизии, постепенно нагоняли наш полк. Шум боя впереди звучал всё громче.
На перекрёстке регулировщик заставил нас повернуть влево. Эта дорога ныряла в хвойный лес и уходила вглубь оккупированных территорий. Мы повернули и покатили по ней. Надеюсь, там дальше ещё регулировщики есть. Я сидел на замыкающей машине, устроившись на ящиках со снарядами для сорокапяток. В кузове я был один, специально подошёл к ней, видя, что больше желающих нет. Кузов крытый, но полог был распахнут, и я видел, что за нами повернула конная батарея трёхдюймовок.
Мы проехали по лесу метров триста, когда наш «Захар» вдруг начал стрелять глушителем, дёргаться и в конце концов заглох. Водила свернул на обочину и, покинув кабину, начал ковыряться в кузове. Я тем временем прогуливался вокруг машины, охранял его и груз, да и отлить отошёл. Перед выездом нас покормили с полевой кухни, поэтому я был сыт, ковырялся веточкой в зубах. Мимо прошла батарея, потом обоз, и наступила тишина. Слышны были только стрельба вблизи и вдали да орудийная канонада.
Наконец водила нашёл засор, прочистил, и мы покатили дальше, догоняя нашу колонну, которая давно ушла вперёд. Мы проехали ещё полкилометра, пересекли глубокий овраг, и тут машина встала юзом, отчего я проснулся. Да, умудрился немного задремать на ящиках. В кабине места не было, там мешки с перевязочным материалом и лекарства в хрупких банках, в кузове проще.
Выглянув, я увидел, что по тёмному тоннелю леса нам навстречу по дороге бегут несколько наших, в которых я опознал недавно прошедших мимо нас обозников. Среди елей мелькали ещё несколько. А потом я услышал их крик:
– Танки!
Водила грузовика, который, высунувшись, стоял на подножке, слушая вопли обозников, тут же захлопнул дверь и с хрустом начал включать заднюю передачу, которая никак не включалась. Спрыгнув из кузова на землю, я едва успел сделать шаг в сторону, как «Захар», ревя движком, начал сдавать мимо, обратно по дороге, в сторону оврага. Да, там места больше, развернуться можно. Хотя водиле и дороги хватило: проехав метров десять, он повернул, передок на скользкой дороге легко развернуло, и грузовик вскоре скрылся в овраге, мелькнув на другой стороне развевающимся пологом заднего тента.
Обозники, которых он даже не подумал подобрать, уже пробежали мимо. В лесу стало тише, движения не видно. Закинув ремень карабина на плечо, я, настороженно поглядывая вокруг, направился вперёд. Вскоре стал слышен рокот моторов. Похоже, действительно техника. Что плохо, лес был чисто хвойный, то есть голые стволы на два-три метра от земли, а выше – разлапистые еловые ветви, и кустарника особо нет, только в овраге, который мы проезжали. Поэтому видимость в лесу была метров шестьдесят-семьдесят, а где и больше.
Дорога здесь делала плавный поворот, поэтому из-за стволов я не видел, что происходит дальше. Решил пробежаться вперёд, а вскоре лёг на старую хвою и двинулся рядом с обочиной, обползая деревья, как ящерица. Вскоре засёк впереди движение, достал трофейный полевой бинокль и стал изучать немцев. Ну да, они.
– О, «Тигр», похоже, первой серии. Хм, чего это обозники его во множественном числе назвали?
В принципе, несложно понять, почему: помимо «Тигра» там были ещё две самоходки «Артштурм», три бронетранспортёра, шесть грузовиков и… А что дальше, я не видел: колонна немцев скрывалась за очередным поворотом. Видимо, для обозников всё, что имеет мотор и броню, является танком.
А теперь о том, что я увидел. Тут от оврага дорога плавно делает поворот, потом почти ровно продолжается ещё метров на двести, а в конце имеется перекрёсток. Видимо, пушечная батарея повернула и стала уходить по другой лесной дороге, а обозники, выехавшие к перекрёстку, где, очевидно, стоял очередной регулировщик, лоб в лоб столкнулись с немцами, впереди которых шёл тяжёлый танк. Я лично впервые с ним столкнулся, хотя на разных фронтах он с лета мелькал.
Пушку он не использовал, иначе я бы услышал, да и целей для неё тут не было, видать, пулемётов хватило. Все одиннадцать подвод находились там же, лошади где убитые лежали, где стояли привязанными у стволов деревьев. Немцы уже заканчивали обыскивать повозки и телеги, сбрасывали на землю то, что им неинтересно. Кроме уже описанной мною техники были ещё шесть мотоциклов, два из которых как раз катили в мою сторону.
Здесь было около роты солдат, причём опытных: расставили дозоры, даже углублённые в лес, не подобраться. У меня есть немецкая форма, но она летняя, да и нашивки другой дивизии. Помимо шинелей на некоторых немцах были цветастые женские платки. Вроде и мороза нет, чего это они? Сапоги простые, а у двоих приметил валенки. Интересно, откуда взяли? Наша армия на валенки, да и вообще на зимнюю форму одежды ещё не перешла, только готовилась. Наверное, у деревенских отобрали.
Танк замер на перекрёстке, развернув башню в ту сторону, куда ушла пушечная батарея, туда же укатили три из шести мотоциклов. У четвёртого мотоцикла возился экипаж: похоже, он заглох, и его не могут завести, ищут причину. Нет, мне такого трофея не надо. А я действительно собирался прибрать подобный трофей, у меня мотоциклов нет, только два педальных, которые я купил на рынке в Анапе. Эх, жаль, на два не хватит места в хранилище, мой хомяк горько плачет навзрыд. Но ничего, отберу тот, что получше, из тех двух, что катят мне навстречу.
Причина, почему немцы встали у перекрёстка и пока не двигались вперёд, была веская: одна самоходка «Артштурм» застряла, фактически на боку лежала. Видимо, сползла в канаву или глубокую колею, или вообще в воронку, поди знай. У меня тут дорога ровная, канав нет, а вот чуть дальше виднеются воронка и остов сгоревшего Зис-5, всего проржавевшего, видать, с летних боёв тут. Застряла самоходка капитально, немцы кидали тросы ко второй «Артштурм», и эти две самоходки всю дорогу перегородили. Пока их вытаскивали, танк страховал, а мотоциклистов разогнали выяснить, где находятся русские.
Два мотоцикла, звеня моторами, приближались к моей лёжке. Я не сомневался, что если ударю из засады, шансов у них немного, и то, что их камрады рядом, им не поможет. Быстро соберу трофеи и свалю на втором мотоцикле.
Я также обдумал возможность использовать пушечный Т-40. Все три бронемашины у меня в полном порядке: пока я отдыхал на побережье Чёрного моря, полностью их в порядок привёл, покрасил, и теперь они имели маркировку танковых частей Красной армии. А что, пока я в шарашке срок тянул, думаете, из красильного цеха не увёл бидоны с нужной краской? А под южным солнцем выкрашенные танки отлично сохли.
Два моих танка имели окраску и тактические знаки РККА, а один, Т-40 с ДШК, немецкую символику. Оставил на всякий случай, вдруг под немцев где-нибудь поработать потребуется, я ведь смотрю далеко вперёд. Также и с автотехникой. Француза и один «кюбельваген» я покрасил нашей краской, а «опель» и второй «фольц» оставил в прежнем виде.
Так вот, что я могу со своей небольшой 20-миллиметровой пушкой танкетки? Да, в принципе, её бронебойные снаряды легко расковыряют броню и бронетранспортёров, и «Артштурм», если бить самоходкам в корму и в борта в районе ходовой, там она тонкая. А вот «Тигру» я ничего не сделаю, даже если дам очередь по погону башни: не для моего калибра его броня.
Что ещё из интересного рассмотрел? Я в курсе, что у каждой пехотной роты вермахта в штате два-три противотанковых ружья. Тут мотострелки, гренадёры, какая-то мотопехотная часть, но и у них я рассмотрел такое ружьё. Один здоровенный немец как раз у ствола крупной ели поставил его на сошки, создавая позицию, в мою сторону, между прочим. Советского ПТР у меня нет, так хоть немецкий аналог будет. Я надеюсь на это.
От немцев было тихо, только мотоциклы, приближаясь, звенели моторами, как надоедливые комары, а потому, услышав шум движения техники, я нахмурился. Лес глушит звуки, значит, бронетехника (а это она) рядом и приближается ко мне. Никак, наши. От оврага я уже отбежал и не видел его, но именно с той стороны приближалась неизвестная танковая часть. Хотя почему неизвестная? Это точно наши. Видать, обозники панику подняли, вот командиры и кинули сюда, что оказалось под рукой. Любопытно, что, если танковая бригада гвардейцев уже ушла дальше в прорыв? Скоро узнаю.
Приближающиеся ко мне мотоциклисты поглядывали по сторонам, пулемётчики цепко водили стволами своих МГ-34, пассажиры держали в руках оружие. Тем не менее меня они не обнаружили. А когда они проехали мимо, я вышел на дорогу и двумя короткими прицельными очередями расстрелял их в спину из ППШ. А что, не из карабина же мне их бить, тут как раз преимущество у немцев, а пистолет-пулемёт Шпагина уравнял наши шансы. Вот только этих самых шансов я мотоциклистам не оставил.
Мотоциклы, дёргаясь, заглохли, разъехавшись по правой и левой обочинам. Один из пассажиров второго мотоцикла пытался соскочить на ходу и теперь лежал на дороге и стонал. Подбежав к технике, я занялся делом. Первым делом провёл контроль и сбросил седоков и пассажиров с трёхколёсной техники, заодно быстро собирая трофеи.
Один мотоцикл был как новый. Я поискал маркировки на деталях, там обычно ставится дата. Так и есть, август этого года, нормально. Этот мотоцикл я и убрал в хранилище, заполнив его почти целиком. Но и по мелочи кой-какие трофеи прибрал, вот теперь точно полное, три кило свободного места осталось. Я подумывал использовать полковой миномёт, у меня было ровно семьдесят мин к нему, но решил не рисковать.
Оставив немцев на дороге, я устроился в седле второго БМВ, который уже завёл, и рванул дальше, потому что в мою сторону, мелькая среди елей, уже бежали два отделения немцев, среагировавших на близкую стрельбу. Своих стволов они не слышали, но работу русского ППШ сразу распознали, а понять, что произошло, было нетрудно.
Я ушёл под первые выстрелы и свист пуль рядом, но только успел разогнаться, как пришлось тормозить: овраг пересекла бронеколонна советской техники. Три единицы: танк Т-70, лёгкая машина, а следом две лёгких самоходки СУ-76. М-да, немцы их снесут и не заметят. Нужно предупредить. За этой бронетехникой шли два грузовика с пехотой и ещё три с пушками, сорокапятками. Действительно, что собрали, то и кинули.
К счастью, меня опознали, хоть я и на немецкой машине был: форма и телогрейка характерные, да и пилотка, каски-то мне не выдали. Ух, а холодно! Резко притормозив, я съехал на обочину, остановил машину и, оставив её тарахтеть на холостом ходу, одним прыжком взлетел на танк. К слову, с мотоцикла я к тому времени уже снял всё ценное: пулемёт, боезапас к нему, канистру с бензином, да и багажный отсек опустошил.
Взлетев на башню вставшей «семидесятки», я закричал прямо в ухо командиру танка, сидевшего на ней:
– Впереди моторизованная группа: «Тигр» и две «Артштурм». Одна самоходка застряла, её вытаскивают тросами. Сейчас, наверное, уже выдернули. Сюда бегут два отделения немцев, среагировали на шум уничтожения мной мотоциклистов. Встреть их, но дальше не суйся – сожгут.
Командир, который, судя по треугольникам в петлицах гимнастёрки, был старшим сержантом, моего звания не видел, но в ответ на командный рык кивнул, сразу скрылся в башне и рванул вперёд. Я же, закашлявшись от дымного выхлопа двух движков танка (не нравилась мне эта машина), поднял руку, останавливая самоходки.
Ко мне подбежал командир взвода, младший лейтенант, и я сообщил ему то же самое. Рядом, в сорока метрах от нас, хлопали пушка «семидесятки» и её же пулемёт – это разбирались с немцами, которые в попытках меня догнать выскочили на нашу группу. Теперь они отходили, а танк медленно шёл за ними, прореживая ряды. От пулемётного огня немцы хорошо прятались за стволами, а вот осколочные снаряды пушки тут хорошо работали.
Пока я ставил задачу лейтенанту, мимо чуть не пробежали стрелки, но я их вовремя тормознул: у меня для них было другое задание. Тем более у них три ПТР было. На противотанкистов с сорокапятками я особых надежд не возлагал, хотя они с другой стороны оврага отцепляли пушки и готовили позиции. Их командир тоже был тут и слышал, какие задачи я ставлю. Самоходчик меня опознал, поэтому внимательно слушали. Знали, что я бывший подполковник, из штрафников, из тех, что искупили вину кровью: информация быстро разошлась из штаба дивизии, где меня регистрировали.
А идея у меня была следующая: одно отделение стрелков с техникой оставляю здесь в качестве пехотного прикрытия, а сам, взяв с собой два отделения стрелков и все расчёты ПТР, отвлекаю на себя немцев, ну а самоходчики тем временем бьют технику в немецкой колонне. Мы углубились в лес, обходя дорогу, и стали подбираться к стоявшим на перекрёстке немцам, сначала перебежками, а когда совсем приблизились, уже и ползком.
А потом начался бой. Веское слово сказали ПТР, которые выбивали немецкие самоходки, поражая их в самые уязвимые места. Одна горела, вторая застыла неподвижно. Два бронетранспортёра также горели, а мы изрядно проредили пехоту, но нас бы смяли, если бы не одно но: подошёл стрелковый батальон моей дивизии и с ходу атаковал. В общем, выбили мы немцев.
«Тигр» в бою не участвовал. Нет, «семидесятку» он успел уничтожить: снаряд сбил башню с погона, отбросив её в сторону. Но тут ударили наши самоходки, которые заклинили «Тигру» башню и разбили ходовую, при этом под пушку танка не лезли. Экипаж танка сам поджёг его и отступил следом за своими – двое, троих мы срезали. Бой длился двадцать минут. Батальон при поддержке одной самоходки и артиллеристов, вручную кативших свои пушки, висел на хвосте отступающих немцев, которых было не так уж и много.
Помимо «Тигра» у немцев были две «четвёрки», модернизированные, с удлинёнными стволами и дополнительной навесной броней. Одна из них и обездвижила вторую нашу самоходку, сбив ведущее колесо; своими руками не исправишь, ремонтники нужны и детали. Одну из «четвёрок» сожгли, вторая ушла с заклинившей башней – это последний наш расчёт ПТР поработал, два других немцы выбили, как наши стрелки их ни прикрывали. Я прибрал одно ПТР с боезапасом, второе было повреждено. Хранилище заполнилось до отказа.
Я уже потом понял, что это был мой последний реальный бой. Подошли ко мне двое в шинелях со звёздами политуправления на рукавах, из особого отдела дивизии, показали документы и приказали следовать за собой: мол, меня там потеряли. Что там дальше было, как немцев гнали, я уже не видел. А мотоцикл мой угнали: артиллеристов попросил присмотреть, да не доглядели. Я не расстроился, сам такой же угонщик.

Два с половиной года спустя.  
17 июня 1945 года.  
13 часов 47 минут. Москва  
Покинув здание военкомата, где получал свой паспорт, я довольно улыбнулся светившему солнышку, снял фуражку, невольно тряхнув всей массой наград на френче, и платком вытер пот со лба. Жарко, а в здании военкомата ещё и душно. Я был в парадной форме полковника бронетанковых войск и уже несколько минут являлся демобилизованным. Ну, наконец-то. Да уж, двадцать три года недавно справил – и полковник. Впрочем, я и майором самым молодым был.
Хотелось бы рассказать, как геройски я воевал все эти три неполных года до Дня Победы, но рассказывать нечего: не было ничего такого. Когда меня забрали после боя на лесной дороге, сразу доставили самолётом в штаб фронта. Петровский поорал на меня и успокоился. Мне вернули форму подполковника, мои награды (копии, к слову), документы и прописали меня в штабе фронта, в оперативном отделе. Больше никаких задач в тылу немцев.
При этом я продолжал быть танкистом и носить их эмблемы, как раз погоны ввели. Так я в качестве талисмана фронта до взятия Берлина и пробыл в штабе. Стоит сказать, что не просто так пробыл, это дало мне огромный опыт планирования и решения разных тактических и стратегических задач. Восемнадцать успешных боевых операций на базе моих идей, которые офицеры штаба творчески развили, а войска исполнили.
Наступали без остановки весь год. За сорок третий год наши устроили немцам шестнадцать небольших котлов и один крупный, где окружили четыреста тысяч немцев. Общее количество военнопленных в этих котлах за сорок третий год достигло миллиона.
К концу года мы пересекли государственную границу и победным маршем продолжили наступать дальше. Наш фронт переименовали в 1-й Украинский. Взяли Польшу, и вот она – Германия. Окружили Берлин, союзники серьёзно запоздали. Брали потихоньку, не было массовых атак, действовали хорошо подготовленные штурмовые группы, за которыми шли, подчищая, линейные части.
Немцы капитулировали четвёртого апреля, этот день и стал Днём Победы. Гитлер застрелился, была проверка – точно огнестрел. Я сразу подал документы с прошением уйти в запас, но удовлетворили его только через два месяца, гады. Повезло, что нашлось одно место в транспортном самолёте, летевшем прямо в Москву, на нём я и добрался. Прибыл вчера, порешал все вопросы и вот сегодня получил паспорт. Меня вывели из состава Советской армии.

Глава 7. Свободная жизнь

Что я ещё могу сказать про эти три неполных года? Орден Ленина, орден Суворова, два ордена Боевого Красного Знамени. Осенью сорок четвёртого стал полковником. Петровский дал. Он на тот момент был генералом армии, а войну маршалом закончил. За дело получил. Талисман фронта ему помогал. Меня Феноменом прозвали, но это прозвище как-то не прижилось, а вот Уникум – вполне. В принципе, это всё.
Но у меня была тайна. Несколько раз я развеялся, встречаясь с противником лицом к лицу. И я сейчас говорю не про бомбёжки и обстрел наших колонн окруженцами или бандеровцами при передислокации штаба – это так, фрагменты войны. Нет, я стал завзятым охотником, заимел двустволку и охотился в лесах. Правда, мне пытались всучить охрану, но я отбился, они ждали меня у машины и помогали разделывать добычу.
Таким образом, в редкие минуты отдыха я серьёзно развил свой навык лесовика. Оказывается, я действительно здорово по лесу хожу, да и воюю тоже. Пользовался я бесшумным оружием. В штабе было известно, что я без добычи не возвращаюсь, в котёл полевой кухни часто попадало мясо подстреленных мной кабанов, зайцев, косуль или лосей. Кто же от такого откажется? Часть мяса я себе забирал, фарш вот на пельмени накрутил, две тысячи штук налепил.
Так вот, в этих лесах я с кем только не встречался. Чаще всего с бандеровцами, с удовольствием их изничтожая. Попадались и немецкие диверсионные группы, пополнившие мою коллекцию ручным оружием. В моём списке были одна самозарядная винтовка G-41, её продолжение – самозарядная винтовка G-43/К-43, одна винтовка парашютиста с оптикой FG-42 и один самозарядный карабин фольксштурма ФГ-45 под промежуточный патрон.
Из автоматов были те шесть MKb.42(W), что я взял под Новгородом в сорок втором, три StG 44, и один StG 45(M). Вот с последним мне повезло: немцы выпустили их всего несколько десятков, и когда я наткнулся на группу парашютистов, поделившихся со мной немалыми трофеями, нашёл и этот аппарат. А вообще, среди моих трофеев хотя бы по одному экземпляру, но была вся линейка лёгкого стрелкового оружия, от пистолетов до ручных пулемётов. Фаустпатроны тоже были: десяток «Панцерфауст-60», четыре «Панцерфауст-100» и парочка «стопятидесятых».
Место в хранилище было за счёт того, что я потратил немало припасов, раздавая их голодным семьям, которые часто встречал до границ СССР; за границей я уже не помогал: это не свои. Места освободил настолько, что в сорок пятом убрал в хранилище новенький танк Т-34-85 с боекомплектом. Как раз случился налёт вражеской авиации, взрывов было много, и танк списали как уничтоженный.
Автотехники приобрёл немного, четыре единицы. Прибрал к рукам пару германских авто: новенький, месяц как с конвейера, четырёхдверный бордовый «Опель-Капитан» и красный кабриолет MercedesBenz 260 D. Последний был сорокового года выпуска, с дизельным движком, но машина простояла в гараже у пожилой пары: она принадлежала их сыну, погибшему на Восточном фронте. Я купил её за тонну продовольственных припасов: в Германии очень голодно было.
Третьим был новенький Ford GPA, который я обменял у союзников на плавающий полноприводный «Кюбельваген». Кстати, у себя я один заднеприводный выкинул и на его место поместил новенькое авто Volkswagen Typ 166. Четвёртое авто было уже наше, новенький ГАЗ-67Б, который я отбил у польских националистов. Когда охотился, случайно вышел на хутор. Там меня повязали, взяв на прицел, а остальное дело техники: хутор я спалил и там нашёл эту машину. Где они её взяли, не знаю, пленных, чтобы спросить, не было.
Хотел ещё что-нибудь летающее подобрать, но всё как-то не сподобился. Хватит и одного самолёта на поплавках, чтобы с воды взлетать. Причём управлять одномоторными самолётами, как и лёгкими вертолётами, я умею, в первой жизни научился. А что, в США пошёл в авиашколу и за полгода всё сдал. Потом в наших аэроклубах отшлифовал умение, высший пилотаж осваивал. Да вот тут оказался, в этом мире.
Ладно, это дело прошлое. А сейчас пора закончить с делами и отправляться к девчатам. Я их уже навестил, ночевал у Светланы. Сегодня праздничный обед, девчата стол накрывают у Лары в саду, у неё там навес над длинным столом, самое то. Девчата всё это время жили спокойно, я их финансово поддерживал, проблем и нужды они не знали, мужиков не привечали, я проверял, жили Лара хозяйством, а Светлана детьми, она в наших близняшках души не чает.
Я бывал в Москве наездами, но в основном на награждении и так редко, что дети меня не помнили и знали только по нашим общим фотографиям, висевшим в рамочках на стене; кстати, надо будет свежие сделать. Ну ничего. Я планировал задержаться в Москве на неделю, а потом – сразу на юг. Детей с собой возьму, вот и привыкнем друг к другу.
Мишке, нашему с Ларой сыну, два с половиной года, в начале осени три исполнится, девятого сентября родился. Лопочет пока что-то непонятное, я с ним ещё знакомлюсь. А дочки, когда у Светы ночевал, не дали нормально помиловаться, спали со мной, подперев меня по бокам так, что не пошевелишься, а сами активно шевелились: не то чтобы запинали меня, но близко.
Козырнув в ответ на выходе из военкомата какому-то майору-фронтовику, артиллеристу, я подошёл к машине. Её мне на сегодняшний день выделили из гаража бронетанкового управления. Эмка серьёзно побегала, но салон новый, переобшит, движок шуршал ровно. Я велел везти меня в управление ГАИ. Доехали быстро.
Прибыв на место, я прошёл в здание. У дежурного узнал, кто ставит на учёт личные автомобили, сейчас многие это делают, трофеи регистрируют. Прошёл в кабинет к нужному чиновнику и предъявил ему документ, согласно которому штаб фронта премировал меня личным автомобилем. Все данные там были. Документ этот я сам сделал, решил так свой красный «Мерседес» официально зарегистрировать на себя. На Юге самое то будет.
Проблем не возникло. Я оплатил пошлину, названную взносом, с дарственной сняли копию, сделали единый документ владения автомобилем и выдали госзнаки. Крепить уже сам буду. Всё это заняло час. Покинув управление, я назвал адрес Лары и велел везти меня туда. Машину я покинул у ворот и отпустил шофёра, сообщив, что он мне больше не нужен.
Пока автомобиль разворачивался, я, осмотрев запылившиеся сапоги, двинул было к калитке ворот, чтобы пройти на широкий двор приобретённого Ларой дома, когда меня остановил немного гнусавый голос:
– Это ты, что ль, Ларкин хахаль будешь?
Обернувшись, я с интересом посмотрел на мужичка в низко надвинутой на глаза кепке. Судя по пустому рукаву, он был инвалид, прикрывал культю накинутым сверху пиджаком. Стоял мужичок у ограды, где перед домом Лары росли кусты сирени, потому я не сразу его увидел. Там же, у ограды, стояла лавочка, где, видимо, и сидел этот незваный гость.
– А ты, Павел, как я понимаю? – направляясь к нему, спросил я.
– Ты чего это удумал? – успел спросить он, видя, как я характерно разминаю пальцы, и тут же согнулся от мощного удара в солнечное сплетение.
Пока он выкашливал то, что сегодня ел, и пытался снова научиться дышать, я сказал:
– Лара мне много чего успела про тебя вчера рассказать. Вот что, ещё раз около её дома появишься – твоего тела никто не найдёт. Ты меня понял?
– Это не по закону… – прохрипел он, но снова задохнулся, уже от удара ногой в живот.
– Да плевать мне на закон, – сказал я и, присев на корточки перед мужичком, достал из хранилища нож и коснулся остриём его левого глаза. – Кто опознает в реке твой поеденный рыбами труп?.. Хм, судя по мокрым штанам, ты меня понял, но не думаю, что до конца. Я таких, как ты, знаю.
Вырубив мужичка, я нанёс ему удар-укол в горло. Ему и тридцати не было, но благодаря испитой роже и небритости выглядел он на все сорок. Этот гадёныш рассудил так, что мужиков много в боях полегло, вдов осталось немало, вот и искал себе пристанище. Причём уровень запросов у него просто зашкаливал: ему нужна была молодая красивая вдова с богатым хозяйством, можно и с ребёнком, ведь своих у него никогда не будет. Ему хотелось жить в своё удовольствие, чтобы за него работали, кормили его и поили, последнее особенно.
В нашем районе только Лара соответствовала этим требованиям, вот мужичок и крутился вокруг неё уже месяц. Надоел ей страшно, устала его гонять, так что я намеревался решить эту проблему. Я действительно знаю характер подобных типов. Будет мстить: или подожжёт что, или исподтишка нападёт на Лару с сыном. Урод ещё тот.
И он вовсе не инвалид войны. Лара уже собрала по нему информацию, помогла ей в этом вдова участкового, которого на фронт призвали, там он и погиб. Выяснилось, что мужичок этот инвалид из Подмосковья, в одной из деревень жил. Нога у него плохо гнётся, потому и в армию не попал. А руку обморозил зимой, когда пьяным заснул, вот и отрезали, причиндалы тоже отморозил, потому и детей не будет. А сейчас он хочет в столице устроиться.
Я решил радикально избавиться от этого типа. Раз он вбил себе в голову, что хочет жить с Ларой, будет стоять на своём, а будучи отвергнутым, такой «мужчина» на подлости горазд. Поэтому Павла я убил. Точнее, жить ему осталось около часа. Быстро привёл его в сознание и прогнал. Шатаясь и матерясь, он побрёл прочь. Уже кашлял – первый признак сломанной подъязычной кости. Один удар – и скорая смерть. Главное, подальше от дома Лары. Вокруг было пусто, только детишки бегали в конце улицы, так что если свидетели и были, то в окнах соседних домов, но я там движения не заметил.
Зайдя во двор, я увидел, что почти все соседки и соседи тут: Лара сообщила, что с фронта вернулся её мужчина, а это, считай, праздник. Но я тут ещё не бывал, да и она не распространялась о том, кто её мужчина. Все знали, что Лара незамужняя, а ребёнка вот имеет, и общее мнение было таково, что женатика охомутала. Сын – Михаил Бард, фамилия редкая, сразу можно понять, кто отец, однако многие соседи были шокированы, увидев полковника-танкиста, да ещё дважды Героя. Света, помогавшая накрывать на стол, только улыбалась.
– Всем доброго дня, – сказал я и, показав Ларе и Свете паспорт, засмеявшись, добавил: – Свобода!
– Папа! – рванули ко мне мои дочки, игравшие с группой совсем маленьких детей у двух корыт, в которые налили воды, как в бассейны.
Я подхватил их обеих на руки и снова засмеялся. Там же был и Михаил, но он лишь смотрел на нас, открыв рот.
Я поцеловал в губы Лару, а потом и Свету, чем вызвал неоднозначную реакцию у местного населения. Сестры Светы не было, она ещё год назад отбыла с сыном в Ленинград, восстанавливать город после блокады. А разблокировали его, пробив коридор, в марте сорок третьего. Познакомился с соседями, сели за стол и хорошенько отметили моё возвращение и выход в запас.
Во время посиделок в саду мужики, по большей части тоже фронтовики, орденоносцы, которые меня за своего приняли, узнав, что штрафбат прошёл, допытывались: как я с двумя женщинами? Что скажут наверху? Ну, что скажут наверху, мне наплевать, а чтобы вопросов не было, объяснил, что Света – моя первая любовь, с которой мы сейчас стали друзьями, а Лара – вторая, тоже бывшая. Дети общие есть, но жениться пока не планирую. Так что понизил градус напряжения, а то у многих черепушки дымились, когда они пытались свести концы с концами. А тут всего лишь бывшие, бывает.
Ночевал я у Лары, да и Света тут осталась, тяжело ей с пузом ходить. А что, когда меня орденом Ленина в Кремле награждали, заскочил – и вот результат. У Лары тоже был, но вхолостую. Света сына хотела, ждём, в августе родить должна.
Завтракали мы в саду, тут же похмелялись несколько соседей, им тоже яичницу приготовили, да и со вчерашнего праздника многое осталось. И тут Света задала вопрос:
– Слава, какие у тебя планы?
– Домой поеду, – пожал я плечами.
– Домой?
– Ах да, я же вам не говорил. В сорок втором, когда с зоны откинулся, на югах был и в Геленджике купил дом, большой, в два этажа, из известняка построен, с большой верандой и чудесным видом как на море, так и на бухту. Квартиры-то меня лишили, как вы знаете, а новую не дали. Две соседки за домом присматривают, договорился с ними. Хочу узнать, как моё недвижимое имущество, цело ли, а то там рыбный завод бомбили. Через неделю отправлюсь и детей возьму, пусть лето на море проведут. Если хотите, можете со мной поехать.
– У меня хозяйство, – сразу же заявила Лара, задумчиво поглядывая на Михаила, бегающего хвостиком за старшими сестрицами. Видимо, отпускать его куда-то Лара не хотела.
Света сказала, что не поедет, потому что дорога долгая, да и на работу она до сих пор ходит, чтобы талоны продуктовые получать, и к тому же роды скоро. Но хоть от детей отдохнут. А вообще, они, мол, ещё подумают, всё же кому-то из двух придётся ехать. Ну, пусть думают, но я с детьми, если что, и один справлюсь, не младенцы же.
Закончив завтракать, я, прихватив дочек и сына, направился на квартиру Светы, где у меня остались все вещи. Наконец-то форма снята, и я переоделся в гражданское. Германские портные сшили мне несколько комплектов стильной одежды, от зимней до летней, включая яркую пляжную и походную туристическую. Сейчас на мне были чёрные брюки (не тот широкий кошмар, как на других, а более узкие), отличные чёрные туфли и белая рубашка. Из Германии я привёз также немало подарков: детям множество игрушек, а их матерям – разный дефицит, от одежды до косметики и парфюмерии.
Потом мы на таксомоторе уехали за город, где я достал «Мерседес». Пока детишки играли внутри, сигналя, я установил регистрационные знаки и проверил, в порядке ли документы. Теперь можно пользоваться этой машиной. На ней мы и подкатили к дому Лары. Света ещё тут была, помогала убираться после вчерашнего пиршества. Мужики столы по домам уносили, лавки. Много народу было, вся улица почитай.
Девчатам я объяснил, что это моя личная машина, наградная, и чуть позже я отправлю её железной дорогой в Сочи, так что двести пятьдесят километров до Геленджика мы проедем на своей машине. Да, через Новороссийск ближе, но там ветка закрыта на полгода, ремонтные работы идут. А девчата, похоже, обе собрались ехать со мной, и это хорошо.
Я как раз собирался отвезти Свету домой, не самой же ей добираться, если машина есть; для неё это роскошь, для меня же – обычное средство передвижения. Детишки уже сидели в машине, Света устроилась впереди. И тут рядом остановился чёрный воронок. Судя по надписи на кабине, милиция. Пришлось подождать.
Подошли сотрудники, лейтенант и старшина, поглядывая на машину, и поинтересовались, не тут ли проживает Лара. Я подтвердил, после чего последовал новый вопрос:
– Вы будете её сожителем?
– Вроде как да.
– У нас к вам вопросы, придётся проехать с нами.
– С чего это?
– Вам знаком Павел Климчук?
– Нет.
– Он утверждал, что вы его избили. И что странно, после недолгих судорог и кашля он умер прямо в кабинете следователя.
– А я здесь при чём? Я этого вашего Павла в глаза не видел. Мало ли что тот сбрехать мог? И ещё вопрос: как посмотрит ваше командование на то, что вы задержите полковника запаса, да ещё дважды Героя Советского Союза? А я шум подниму.
– Вы Бард, – не спросил, а уверенно сказал второй милиционер, со старшинской полосой на погонах. – Я в восьмой гвардейской танковой бригаде служил, гвардии старшина запаса. Вы у нас осенью сорок четвёртого инспекцию проводили, и когда увидели нашу наблюдательную вышку, сказали, что у вас член и то ровнее стоит. Это была не наша вышка, от немцев досталась, но мы её выпрямили.
– Помню тот смотр, – кивнул я и чуть улыбнулся.
– Разрешите идти? – козырнули они и ушли.
Да, иногда звание и награды помогают.
Чёрный воронок уехал, и я, устроившись за рулём, покатил следом. На перекрёстке высадил детей из соседских, что попросили покатать, и со своими поехал к Свете. Пока она душ принимала да детей мыла, я занялся другими своими делами. О, на Яузу через пару дней скатаюсь, на рыбалку. У меня такие снасти, аж слюной исхожу, я их в Германии купил, в рыболовном магазине.
Вот так неделя и пролетела. Билеты на юг были уже куплены, мне выделили два двухместных купе из резерва. Кроме того, я доставил к дому Лары и в квартиру Светы холодильники, их у меня пять, новенькие, в Германии добыл со склада немецких трофеев. Причём все наши, с харьковского тракторного завода, модель ХТЗ-120. Судя по маркировкам, изготовлены они были в июле тысяча девятьсот сорок первого года. Видимо, потом их сняли с производства, когда активно начали выпускать танки.
Почему немцы их не использовали, не знаю. Я их нашёл в самом дальнем уголке, куда нужно было боком пробираться через узкие проходы. С инспекцией там был в мае, гулял по огромному складу, вот и нашёл, все пять наличных и прибрал. Вещь нужная, девчата до отъезда пользовались, оценили, а перед тем, как уезжать, помыли и отключили. Он ехали со мной на месяц или чуть больше, уже на месте решат. Света взяла декретный отпуск, а за домом Лары присмотрят соседи.
Вот так на поезде мы и отбыли. Девчата разместились в одном купе, я с детьми – в другом: пусть отдохнут от них хоть немного. Да только куда там, малые из купе в купе только так шастали. Но ночевали со мной. Девчата – на одной койке, с двух сторон подушки, а сын – со мной. Здесь были более широкие диваны, чем в обычных купе, так что мы вполне поместились.

По прибытии я оставил моих ожидать меня на вокзале, а сам отбежал в сторону и в неприметном месте достал «Мерседес», который якобы за три дня до нашего отъезда был отправлен сюда, после чего на машине с опущенным верхом вернулся на вокзал. Мы погрузились – вещей хватало, но нормально разместились – и покатили в сторону Геленджика.
До Геленджика мы добирались три дня. Почему так долго? Да потому что слева постоянно мелькало море, и дети просились к нему. Мы останавливались на диких пляжах, я доставал палатку, разбивал лагерь, рыбачил. Мы жарили рыбу на костре или варили уху. Все были довольны таким путешествием.
На четвёртый день я подкатил к воротам, ведущим на подворье моего дома. Ворота оказались открыты, во дворе с телеги разгружали дрова. Неожиданно, но приятно. Я заехал прямо во двор, поставил автомобиль в тени сарая (сарай с широкими воротами, и его можно использовать как гараж) и заглушил мотор.
– Товарищи, вы к кому? – спросил у меня со второго этажа дома какой-то мужичок чиновничьего вида в белом костюме. Он расположился на открытой веранде, сидя в плетёном кресле, на столике перед ним стояли кувшин и стакан. Хорошо устроился.
– Странный вопрос к хозяину дома, – сказал я, помогая Свете покинуть машину. – Я к себе приехал. Кстати, не знаю, кто из соседок вас пустил, но прошу освободить дом. Я понимаю, курортники и всё такое, но я сюда жить переезжаю.
– Странные вы вещи говорите, юноша. Этот дом мой, два месяца назад я купил его детям на медовый месяц. Они приедут через неделю.
– А я этот дом купил у хозяйки, её муж построил его в тридцать седьмом году. А купил я его в сорок втором, в начале осени, когда с зоны откинулся. Две соседки подтвердить могут, они присматривают за домом. Да и сотрудницы в исполкоме, проводившие регистрацию, подтвердят, как, впрочем, и сама хозяйка. Она хоть и в Куйбышеве теперь живёт, но вполне жива и здорова, надеюсь.
– Да? – К этому моменту мужчина уже стоял, облокотившись о перила. – Так ведь как раз одна из соседок мне дом-то и продала. Документы были в порядке, я проверял. А вот, кстати, и она.
Я обернулся и увидел знакомую старушку, которая бодрой походкой заходила во двор. Увидев меня, она на миг запнулась, но быстро оправилась и обратилась к мужчине, стоявшему на верхней веранде:
– Я смотрю, гости у тебя, Ляксеич, машина приехала.
– Смотрю, ты меня не узнаёшь, старая. Ничего, я напомню, – доставая пистолет, сказал я.
– Помогите! Убивают!
Старушка бросилась к воротам. В деревянное основание ворот вошли две пули, они были разрывные, щепки от столбов так и полетели. Соседка замерла, испуганным сусликом обернувшись ко мне. Дети не испугались: пистолет был с глушителем, и для них выстрелы что хлопки.
Вскоре появилась милиция, началось разбирательство. Следствие шло три недели, опросили и прежнюю хозяйку дома, которая уверенно указала на меня как на покупателя дома. Вторая соседка, которую я также просил присматривать за домом, умерла год назад. А этой первой явно помогли провернуть дело с продажей дома. В общем, схема вскрылась, виновных нашли.
Потом был суд, я присутствовал на нём при полном параде. Вопрос решился в мою пользу, дом мне вернули. Деньги у мошенницы нашли, даже больше чем нужно, и вернули обманутому покупателю. А мошеннице дали три года условно, на зону отправлять не стали, всё же восемьдесят один год старушке.
Знаете, а тот мужик, что на мошенников попал, ничего оказался, мы с ним сдружились на почве любви к рыбалке. Вместе ходили рыбачить на лодке. Заселившись в дом, я выделил ему комнату, вместе и молодожёнов встретили, его дочку с мужем. Какое-то время они все жили с нами, а чуть позже купили дом неподалёку от моего.
Всё это время мои женщины проводили время на пляже с детьми, в наши дела судебные не вмешивались, отдыхали, и это главное. Здесь же и второй сынишка у меня родился, в местном роддоме. Принимая кулёк с сыном, я назвал его Алексеем. А старушка-мошенница быстро продала дом и уехала. Хватило намёка в виде живого рассказа о том, как она, облитая бензином, бегает огненным факелом и верещит. Намёк оказался понятен, и уже через неделю у нас были новые соседи.
А потом настала пора везти девчат и детей обратно в Москву. Планов у меня было много. Несколько раз участковый заглядывал, уточнял, не нашёл ли я работу, и тут же предлагал шикарные места в разных организациях, в основном на должности руководителей. Похоже, жить тунеядцем, как я хотел, мне не дадут. Надо что-то придумать. А ведь я надеялся, что тут, на юге, с этим проще. Да ни фига.
Надо найти какую-нибудь фиктивную работу и спокойно жить на море. Может, изредка для смены обстановки устраивать туристические путешествия по Союзу: на плоту по Волге сплавляться или ещё что. Войны нет, живи как хочешь. Ну, это я раньше так думал, пока участковый шастать не начал. Но я всё равно собирался жить именно так, несмотря на палки, что ставило в колёса государство. Будем жить.

* * *

Очнулся я сам. Болела голова, но не сильно, ноющая такая была боль. Похоже, рана или ушиб у правого виска, не пойму. Я старался не шевелиться, потому что слышал шорох, топот сапог, позвякивание, характерное для оружия, скрип дверных петель, мат и разговоры. На украинском суржике. Чёрт, я десять лет каждое лето резал националистов в украинских лесах, уж я-то знаю их наречие.
Сталин мои письма читал и не был добреньким к этим ублюдкам, давили их только так, вот они по лесам и прятались. А я охотился на них, до совершенства отточив свои навыки лесовика. Потом они как-то исчезли, повывели мы их с разными командами (я-то частник, а те на государство работали), ещё два лета вхолостую искал, мелочовка была. А потом и бросил, других дел хватало.
Что я могу рассказать о себе? Двадцать семь лет отличной жизни позади, есть что вспомнить. Я жил как хотел. Стал членом Союза композиторов и Союза писателей, это сняло вопросы с работой, и мои песни звучали из каждого радиоприёмника или проигрывателя. Все эти годы я прожил в Геленджике, в своём доме. Летом дети приезжали ко мне на каникулы, но вот парадокс: они приезжают, а меня нет, я на националистов охочусь. Это позже, когда они постарше стали, я лето уже проводил с ними. Вот так и прожил двадцать семь лет, до ноября тысяча девятьсот семьдесят второго года.
Что сказать по своему хранилищу? Содержимое его, особенно в части припасов, практически полностью было мной использовано и постепенно заменено на более современные аналоги. Да и занимают они едва пятьдесят тонн, это мой НЗ: сорок тонн – это топливо и масла разных марок, а ещё десять тонн – кристально чистая горная вода. Моя личная коллекция оружия из того, что я добыл, осталась нетронутой, я её ещё и пополнил современными образцами, нашими и заграничными.
Из техники у меня остались один вездеходный плавающий «Кюбельваген», «Опель-Блиц» и мотоцикл БМВ, остальное выцыганили киношники для съёмок фильмов о войне: я ведь был известным коллекционером раритетной техники. Из танков я сохранил оба Т-40, Т-38М и Т-34-85. Как ни крути, я был и остаюсь танкистом, от этого уже никуда не денешься. И пусть моя последняя должность – командир роты, профессиональная деформация состоялась. Я люблю танки.
Так что кроме всего прочего была у меня в хранилище ещё одна бронемашина. Я немало стран посетил за это время, хотя официально родину не покидал, границы Союза пересекал незаконно. И вот в шестьдесят третьем году я оказался в Египте, а туда как раз доставили морем танки ИС-3М. Весит этот танк сорок девять тонн, но я не смог пройти мимо и один из них, новенький, спёр после разгрузки в порту, а помимо него ещё на пять тонн боеприпасов набрал.

Глава 8. Схватка и новая жизнь

Таким образом, на момент гибели хранилище было практически полное, оставалось около тонны резерва. Были там советские армейские грузовики: ГАЗ-63, ГАЗ-66 и ЗИЛ-157, ну и пара УАЗов. Гражданской техники было меньше, всего две единицы: чёрный ГАЗ-24 «Волга» и оранжевый «Москвич-412». Кроме того, я всё же пополнил свой запас авиатехники: у меня был один вертолёт «Хьюи», угнанный у американцев в Панаме (во Вьетнаме при мне войны не было), и угнанный у тех же пиндосов новый поплавковый самолёт модели DHC-2 Beaver, их канадцы делают.
Сталин прожил до шестьдесят первого, хотя с поста главы государства ушёл ещё в пятьдесят седьмом. Молодец, здорово давил националистов в лесах Украины, я сам тому свидетель. Приговоры были в основном расстрельные или пожизненные: пусть отстраивают Союз после войны. Кроме того, он не отдал Белосток и другие земли, выселив всех поляков на территорию Польши. Вёл жёсткую политику и оставался крепким хозяйственником. Нагнул и финнов, и румын как союзников немцев.
Сталин не дал американцам создать ядерную бомбу, у нас она раньше появилась. Взорвали на полигоне, пригласив свидетелей из других стран. Это произвело впечатление и сильно изменило политику в отношении Союза.
Восстание в Венгрии было, я поучаствовал в нём инкогнито, немало венгров на тот свет отправил. Этот народ в Империалистическую и Гражданскую немало зверств в России творил, наших тысячами вешали, в основном гражданских. Вот я им и мстил, пулемётом с крыш по толпам протестующих неплохо поработал. А Сталин вбил восстание в землю, потери они понесли огромные. Командовал там Рокоссовский, маршал Победы, а Жуков погиб в сорок четвёртом от пули бандеровца: обстреляли их штабную колонну.
Потом на пост главы государства встал неизвестный мне Панов, взращённый Сталиным: готовил тот себе преемника, ещё как готовил. На момент моей гибели Панов всё ещё был у руля, и руководил он хорошо. Правда, помощь оказывал разным странам, в том числе и каннибалам из Африки, но не просто так: в обмен Союз имел на разных морях несколько своих военных баз и городов, построенных на выкупленных землях. Тот ещё еврей этот Панов, хотя по национальности русский-белорус.
Берия до самого своего выхода в отставку в шестьдесят пятом руководил сначала НКВД, потом КГБ, и на момент моей гибели был жив, проживал в Крыму, в своём доме.
В общем, мирная жизнь, похожая на брежневский застой. Красота. Но развитие всё же шло, мне со стороны это было заметно. Письма я больше не писал, в сорок первом отправил последнее. Считаю ли я себя причастным к таким заметным изменениям в истории? Скорее частично. Я дал толчок своими письмами Сталину, остальное они сделали сами. Потери в войне по последним подсчётам составили девятнадцать миллионов и шестьсот тысяч – тоже много, но куда меньше, чем в моей истории. Этим я гордился, хотя, вздыхая, всё же сетовал, что можно было обойтись и меньшими потерями.
Теперь по моей гибели: нельзя сказать, что я погиб банально. Летел из Москвы, где у меня были дела, в аэропорт Сочи, чтобы потом вернуться домой в Геленджик. Я уже пять лет работал над книгой о попаданце в прошлое, это была уже третья, первые две вызвали фурор и издавались миллионными тиражами. В Москве, имея допуск в архив Генштаба, я изучал бое вые материалы сорок первого года по западной границе и хотел пообщаться с очевидцем.
И вот на полпути мы, похоже, столкнулись с кем-то на высоте. Удар – и самолёт начал распадаться. Я бы выжил, у меня парашюты наготове, достал бы, пока падаю, застегнул, опыт есть в падении его надевать, тренировался, да и прыжков с парашютом больше трёхсот. Но отлетевший обломок прилетел мне точно в голову, и сознание погасло.
Я прекрасно знал, что произошло перерождение. Эти портальщики всё же дёрнули меня: мол, раз оплату получил – отрабатывай. Но отправляли меня не в командира танковой дивизии, о котором говорили ранее. Дали краткую вводную информацию, потому как на этот раз память бывшего хозяина тела мне не достанется. Его душу, как мне объяснили, уже отправили выполнять другое задание на Гражданскую. Поэтому, мол, ты дальше сам, никто помогать не будет. Задача – громко заявить о своей дивизии и бить немцев так, чтобы остался след в истории, а они глянут, что получится. Ну, я им устрою.
Так вот, краткая информационная справка, полученная мной, пока мою душу перемещали в новое тело. Полковник Никифоров Николай Матвеевич, родился 24 декабря 1898 года. Ха, младше моего прошлого тела на семь лет: там мне полтинник был, а этому в декабре сорок первого сорок три года исполнится. Командир 25-й танковой дивизии РККА 13-го механизированного корпуса 10-й армии Западного военного округа.
Сейчас восьмое июня. Обычно машину Никифорова в отражении других миров обстреливают из леса на дороге Бельск – Подлясны – Лапы, командира дивизии охраняет пулемётный броневик БА-20, всё заканчивается выбитыми окнами машины, и колонна уходит. В этом мире всё произошло немного иначе: водитель был убит, эмка скатилась на обочину, и пока броневик прикрывал машину командира, его подбили, так как у противника оказалось бронебойное ружьё.
Полковник был ранен, пуля чиркнула по виску, что и отправило его в мир иной. Но портальщики вовремя среагировали и, не дав телу умереть, заселили в него меня. Бой тем временем закончился, и бандиты занялись сбором трофеев. Тело полковника из машины выкинули, приняв его за мёртвого. Скорее всего, на тот момент пульса и правда не было, но появился, как только я оказался в его теле.
Когда моё новое тело задышало, я постарался не издавать шума и особо не двигать грудью при дыхании, это заметно. Быстро прокрутил мысленно, что я помню о Никифорове, а читал я о нём в архиве Генштаба. Вообще, как и обо всех командирах танковых дивизий, но вот про 13-й механизированный корпус читал мало. Там было три дивизии: 25-я и 31-я танковые и 208-я моторизованная.
Корпус находился в стадии формирования, а 25-я танковая дивизия считалась самым сильным соединением в корпусе, в ней было более двухсот танков, в основном лёгкие Т-26, новейших на данный момент не числилось. Дивизия была разбита за три дня в приграничных боях, комдив при выходе из окружения попал в плен и сгинул в лагерях. Это всё, что я знаю. Мало, да? Ну, что есть.
В этот момент рядом послышался шорох шагов, и передо мной кто-то присел. Я уловил дыхание на своём лице и почти сразу почувствовал, как копаются у меня в карманах. Потом потянули за френч; скорее всего, я именно в нём: командиры на начальном этапе войны не маскировались от снайперов, надевая красноармейское обмундирование. Когда выйдет этот приказ, сколько командиров потеряем. Хорошо, что я танкист, мне с этим проще: буду в танковом комбинезоне со шлемофоном ходить, хоть такая маскировка.
Пора. Я резко открыл глаза, отчего молодой бандит вздрогнул, распахнув глаза, но сказать ничего не успел, как и поднять тревогу. Хранилище было при мне, и я уже подобрал готовое к применению оружие из тех трёх десятков, что были у меня в запасе. Выбрал два пистолета «Вальтер ППК» с глушителями. У меня и другие были, но гильзы останутся, так пусть лучше будут от иностранного оружия.
Цилиндрик глушителя ткнулся бандиту в подбородок, и я нажал на спусковой крючок. На лицо мне чуть брызнула кровь, тело начало заваливаться на меня и пришлось его оттолкнуть той же рукой. Лязг затвора не был услышан, потому что как раз в этот момент раздались многоголосые крики. Судя по ним, наблюдатель засёк на дороге колонну армейских автомашин, вот бандиты и стали поторапливать друг друга.
Я сел и осмотрелся. Полевая дорога тянулась рядом с опушкой хвойного леса, а чуть дальше ныряла в лес. Место не самое удобное, но тут засады и не ждут: лес хорошо просматривался, особенно опушка. Вот другой лес, в который ныряла дорога, был смешанный, там можно засаду устроить, но, видимо, у бандитов были причины засесть здесь. Потом выясню, может быть.
Всего бандитов у колонны было с два десятка. Что-то много на меня одного. Покрутив головой, я насчитал семнадцать, убитый мной был восемнадцатым; как я понял, он пытался снять с меня ордена. Все бандиты были одеты в обычную крестьянскую одежду, скинь ремни и отбрось оружие – и не отличишь от простых колхозников. Треть бандитов в возрасте, даже с бородами, у одного седая, он и командовал. Броневик, судя по всему, был на ходу, и они хотели его угнать, даже завели уже, а вот эмка, похоже, нет.
Ещё двоих я засёк на опушке, это был расчёт бронебойного ружья, оба с винтовками подстраховывали своих. Они заметили, что я очнулся и грохнул одного из бандитов, но не успели подать сигнал тревоги. Ну и где-то ещё должен быть наблюдатель, один или двое, если с разных сторон дороги.
Как только сел, я молниеносно изучил обстановку и сразу открыл огонь с двух рук, благо был обучен и имел огромный боевой опыт применения такого оружия. Я бы серьёзно проредил бандитов, трое из которых копались в салоне командирской машины, а ещё несколько помогали вытаскивать экипаж броневика, но вмешались те двое из прикрытия: их винтовки почти залпом ударили по мне.
Хорошо, что краем глаза я отслеживал их действия. Как только они прицелились, я откатился в сторону, и пули бессильно взрыхлили почву. Ещё до их залпа я успел практически опустошить магазины пистолетов, причём стрелял прицельно, и каждому бандиту досталось по пуле. Убил или нет – неважно, главное – поражение, потом добью. Магазины были на восемь патронов плюс по девятому в стволах, пистолеты имели калибр 7,65×17 миллиметров.
Так вот, троих возле эмки и пятерых у броневика я кончил из пистолета в левой руке. Потом пришлось, убирая пистолеты, откатываться от выстрелов прикрытия. Я достал автомат, немецкий StG 44, и срезал это прикрытие короткой очередью, уж очень они мне мешали. Три гранаты полетели бандитам под ноги, после чего я ушёл за передок эмки, лёг на живот и из-под машины стал стрелять по ногам бандитов. Эмка тряслась от попаданий пуль – по мне стреляли из карабинов и винтовок.
Оружие я держал боком, чтобы магазин автомата не упирался в землю. Пули у МП-44 мощные, в брызги рвали сапоги, слышались крики раненых. Я бросил за броневик ещё две гранаты, переждал взрывы, перезарядил автомат и стал прицельно, одиночными, бить по всем телам, выбивая подранков. Рядом взвизгнула пуля, отрикошетив от крыши легковушки. Обернувшись, я заметил метрах в четырёхстах ещё одного. Видимо, это он подал сигнал о движении нашей армейской колонны. Я дал очередь в три патрона и срезал его, несложно было, открыто стоял.
После этого прошёлся и провёл контроль – выживших не было. Тех, что были в прикрытии, тоже добил, всадив в них по паре пуль. Теперь нужно искать свои документы и личное оружие. Кобура моя была пуста, карманы – тоже. Судя по кобуре и кармашку запасного магазина, также пустому, комдив был вооружён пистолетом ТТ. На груди я обнаружил орден Боевого Красного Знамени, орден Красной Звезды и медаль «Двадцать лет в РККА».
Итак, поторопимся. Меня немного шатало от ранения, но в целом я был в норме. Контроль уже был проведён, и я не опасался, что кто-то из «мертвецов» вдруг оживёт, но на всякий случай приглядывал. Портальщики те ещё сволочи, мало ли кого оживят, заменив души, я сам тому наглядный пример.
– Любопытно, полковник женат или холост? – пробормотал я, выворачивая карманы бандитов. Кольца на пальце не было, но это не показатель: традиция обмениваться кольцами появилась позже.
Находки не отличались многообразием, в основном это были деньги, да и их немного, но прибрал. В планшетке у седобородого (подозреваю, что это планшетка Никифорова) я нашёл свои документы. Тут были командирское удостоверение и партбилет. Хм, в партию Николай Матвеевич вступил в далёком и непростом двадцатом году. Документов на награды тут не было, надо будет порыться в личных вещах полковника по месту его проживания.
Кроме документов в планшетке были два приказа, причём, судя по рваным конвертам, оба вскрыты. Видимо, седобородый любопытничал. А вот это плохо, могут быть проблемы с секретным отделом. На конвертах ясно написано, что полковник мог их вскрыть только в присутствии определённых лиц; каких именно, тут тоже указано. Планшетку я повесил на бок, перекинув ремешок через голову.
Фуражку нашёл в машине, пока положил на крышу, мне перевязка требуется. Кровь не текла, подсохла, но нужно перевязать. Вот с оружием проблема. Из короткоствола были два нагана, «вис», старый парабеллум и три ТТ. Видно, давно на дорогах бандитствуют. Никифоров у них явно не первый, хотя, возможно, первая такого крупного полёта птица.
Номер личного оружия в удостоверение внесён не был, поэтому я выбрал пистолет поновее, зарядил и убрал в кобуру, в кармашек сунул запасной магазин, остальное оставил на месте, у меня такого добра хватает. Уже был слышен гул многочисленных моторов, кто-то ехал, поэтому я поторопился закончить.
Гильз от промежуточных патронов хватало, полтора магазина выпустил, поэтому я заменил StG 44 на один из тех автоматов, что в сорок втором взял под Великим Новгородом у группы егерей СС. У меня их шесть было, но к этому моменту осталось три. Другие ушли в музей, на подарок и на обмен с другим коллекционером вроде меня. Автомат был без маркировок, я их удалил кислотой, так что вопросов по нему не возникнет. Достав автомат, я сразу дал очередь в землю, чтобы оружие пахло свежесгоревшим порохом. Подумав, достал три фаустпатрона первой серии, планы у меня на них.
Колонна из девяти грузовиков приближалась осторожно. Вскоре выяснилось, что это техника моей дивизии. Старший колонны, старший военфельдшер, меня опознал и сразу начал суетиться. Один грузовик помчался в город Лапы поднять там всех по тревоге, чтобы сюда прислали следственную группу. Военфельдшер тем временем осмотрел мне голову, сообщил, что нужно шить, а пока обработал и перевязал рану. Кровь накапала на форму, но ничего, постирается, она и так не совсем чистая.
Один из шофёров достал из машины кусок брезента, куда под моим присмотром упаковали автомат с подсумками и все три фаустпатрона, хорошенько перевязав всё бечёвками. Получился тяжёлый такой тюк. Задерживаться я не стал, и на грузовике меня повезли в медсанбат дивизии, который располагался на окраине города Лапы. Узел с «трофеями» лежал в кузове. Старшему колонны я приказал дождаться прибытия следственной группы и только потом следовать дальше.
Добрались мы нормально. Хоть и катили на одной машине, но снаряд в одну воронку не падает, другие банды отдыхали. Меня немного укачало, но это последствия раны и лёгкой контузии. В медсанбате меня снова осмотрели, очень болезненно отодрав перед этим бинт, выстригли волосы рядом с раной, почистили её и наложили четыре шва, после чего снова перевязали.
Пока я находился в медсанбате, прибыли начальник штаба дивизии, начальник особого отдела и начальник политуправления дивизии. Последние оба были в форме политуправления. Присутствовали также несколько штабных командиров. Я даже не знаю, как их всех звать, а амнезию нельзя показывать: снимут с дивизии. Придётся тянуть до последнего.
Всё-таки портальщики серьёзно подставили меня с отсутствием прежней памяти Никифорова. Очень сложно будет продержаться до начала войны. Была б до неё пара дней, и проблем бы не было, а так… Сложно будет, но я постараюсь выкрутиться. Дело в том, что мне очень понравилось это задание. Весь мой опыт, все знания пустить на то, чтобы ярко и мощно бить немцев. Что может быть лучше? Я уже в предвкушении.
Пока меня шили и перевязывали, командиры топтались в коридоре, изредка заглядывая в операционную, где проходили все процедуры. Я успел рассмотреть, что начальник штаба имеет звание полковника, как и я теперь, главный политрук – звание полкового комиссара, что также соответствует званию полковника. А вот начальник особого отдела – батальонный комиссар, что соответствует армейскому майору. Для дивизии нормально.
Когда со мной закончили, пожилой военврач второго ранга, он же командир медсанбата, хотел на три дня уложить меня на больничную койку. Я отказался, но пообещал ему, что буду приходить на перевязки. Завтра не требуется, а послезавтра утром буду.
Штаб дивизии, как я выяснил, временно размещался тут, в городе. Мы покинули здание медсанбата, и я обратился к окружившим меня командирам, которые тревожно интересовались моим состоянием:
– Уже почти вечер, а дел много. У меня есть задание для особого отдела. Выдвигаемся к штабу дивизии.
Приходилось говорить рублеными фразами, чуть морщась, якобы раны беспокоят, это позволяло не переходить на личности. Я только расслышал, что начальник штаба – Фёдор Иванович, а кто остальные, пока не в курсе.
По моему приказу шофёр, доставивший меня и всё это время охранявший с оружием мою, так сказать, добычу, последовал за эмкой, на которой приехали командиры. Мы следовали на машине, главный особист ехал в кабине полуторки, чтобы не тесниться на заднем сиденье, я разместился спереди. Когда мы прибыли на место, два бойца из комендантского взвода забрали груз и отнесли его в кабинет комдива. Машину я отпустил.
Штаб размещался в бывшей конторе завода. Завод национализировали, а отдельно стоявшую контору отдали армии. Не так давно контора перешла по наследству штабу 25-й танковой дивизии. Здание было двухэтажным, так что вполне умещались. В кабинет я попросил вызвать также сотрудника секретного отдела.
Командиры выстроились перед столом, стенографист приготовися фиксировал мои слова на бумаге. Я не стал садиться, только опёрся руками о столешницу и начал говорить.
– Информация, которая будет вам сейчас сообщена, не должна покинуть стен этого здания. Но прежде чем перейдём к основной теме, решу вопрос с секретчиками, рассказав, что произошло. Моя колонна, возвращаясь из штаба корпуса в Лапы, была обстреляна. Водитель погиб сразу, экипаж броневика, геройски закрывая мою машину, пытался пулемётным огнём сдержать бандитов, троих из которых ему удалость уничтожить, но был подбит из бронебойного ружья. Машина, по сути, целая, но экипаж погиб. Судя по крови, что натекла из ушей, они погибли из-за внутреннего давления в связи с попаданием, это известная проблема для танкистов.
Ещё в начале обстрела я потерял сознание: пуля чиркнула по голове. Очнулся, когда бандиты осматривали технику, они как-то смогли вскрыть броневик и доставали тела экипажа. А очнулся я оттого, что молодой бандит срывал мои награды, видать, хотел забрать в качестве трофеев. Я убил его, используя его же оружие: выдернул пистолет у него из-за пояса и выстрелил в подбородок, после чего сразу открыл огонь по другим бандитам.
Помню смутно, их там десятка два было, да ещё на месте засады двое с винтовками прикрывали. Они первыми по мне огонь и открыли. Я укрылся за эмкой, где лежал один из раненых мной бандитов, и рядом с ним обнаружил оружие неизвестной мне конструкции. Вооружившись им и тремя гранатами, я убил тех двоих с винтовками и закидал гранатами бандитов у броневика. Потом убил наблюдателя, что охранял со стороны, и банда была ликвидирована. Сам не ожидал, что получится, гранаты здорово помогли.
Для секретного отдела сообщаю: пока я был без сознания, с меня сняли планшетку и вскрыли секретные конверты. Зафиксируйте этот факт. Информация из них не ушла на сторону, потому как вся банда была ликвидирована. Опечатайте конверты снова. Начальнику штаба – вот документы погибших бойцов дивизии, оформите их.
Когда секретчик закончил, я убрал конверты в свой сейф (ключи были у меня, в планшетке нашёл) и отпустил его. Когда он ушёл, я пригласил командиров подойти к столу, где уже лежал тюк. Развязал его, распахнул брезент, продемонстрировал оружие.
– Того раненого бандита я допросил. Он оказался действующим агентом абвера, это немецкая военная разведка. Он латыш, Рудольф Еккельн, вполне себе гражданин Советского Союза. Так вот, оружие, которое вы видите, под промежуточный патрон, он больше пистолетного и меньше винтовочного. Вот он. Можете поинтересоваться, их изготовлено всего несколько десятков, и сейчас они находятся на испытаниях. Здесь их должны были испытать в боевой обстановке, а гильзы после боя собрать и сдать. Но это не всё.
Вот второе секретное оружие, используемое немцами, три единицы. Эти палки с набалдашниками – противотанковые гранатомёты. Оружие против танков, против нашей дивизии. К счастью, они лишь в стадии разработки и испытаний на полигоне, в серию пока не пошли. Вот что мне удалось узнать о них: дальность – не более восьмидесяти метров, огненной струёй прожигает броню в двести миллиметров. Тут кумулятивные гранаты. Да, мощность избыточная, наши новейшие танки могут жечь только так.
Слабые стороны – малая дальность и реактивная струя, вылетающая с обратной стороны. В окопе, отразившись, может сжечь самого солдата или тех, кто стоит сзади. Неудобно стрелять, зажимая под мышкой. Оружие одноразовое, взводится вот этим рычагом, после взвода не разряжается (не предусмотрено это), при нажатии на рычаг происходит пуск. В засаде это оружие не использовалось, причина в том, что старший бандгруппы хотел испытать своё самодельное бронебойное ружьё, что ему вполне удалось сделать на нашем броневике.
Теперь для начальника особого отдела дивизии. Вы лично берёте это оружие, немедленно выезжаете на ближайший аэродром (охрану обязательно возьмите) и вылетаете в Москву, где сдадите оружие по описи соответствующим сотрудникам. Я позвоню куда нужно, вас встретят в Москве по прилёте. Рапорт моего боя тоже возьмите, думаю, пригодится. Пока опишите оружие, патроны обязательно пересчитайте. Я потратил полтора магазина.
Моё личное впечатление таково, что точность его высока: уничтожил троих бандитов, из них двух одной очередью с дистанции двести метров и ещё одного – с дистанции четыреста метров очередью в три патрона. Оружие мощное, достаточный боезапас, немного тяжело с перезарядкой, но это у меня с непривычки. Что внутри, какие конструкторские недостатки, не знаю: не разбирал. В бою понравился, только приклад неудобен. Не думаю, что оно годится для линейных частей Красной армии, но, думаю, разведчиками, мотострелками и другими родами войск будет оценено высоко. Ну что, товарищи, начнём бюрократию, которая развалила Римскую империю?
Писались рапорты, приказы. Например, начальнику особого отдела (фамилия его, оказывается, Трофимов) без приказа покинуть дивизию невозможно. По записям, найденным в сейфе, я изучил почерк Никифорова и получил образец его подписи.
Также меня соединили с начальником особого отдела нашего формирующегося ещё корпуса, и я сообщил ему о нападении. Там уже знали о том, что идёт следствие и что удалось добыть секретные образцы оружия, которые нужно срочно отправить в Москву на изучение, в институт, занимающийся подобными разработками. Этот особист вышел на минское управление НКВД, они быстро пробили коридор, в Москве уже были в курсе посылки и с нетерпением её ждали.
Поэтому отправлять Трофимова по земле не пришлось. Из Белостока, где находился наш военный аэро дром, прилетел самолёт У-2, и когда уже начало темнеть, особист с грузом отбыл на аэродром, откуда на двухместном истребителе УТИ-4 с одной дозаправкой полетел в Москву.
Сотрудники особого отдела очень серьёзно отнеслись к сообщению о захваченных в бою образцах секретного оружия, что мне понравилось. Кстати, оказалось, за штабом моей дивизии числятся два самолёта У-2, связные, как раз на одном из них Трофимов и улетел. Почему их держат на аэродроме Белостока, я ещё выясню, а вообще, в планах перегнать их сюда. Я видел ровный луг на окраине Лапы, пусть там и стоят. Мне они пригодятся.

Глава 9. Комдив

До десяти вечера я занимался бюрократией, но вот все рапорты написаны, зарегистрированы в штабе, копии отправлены в вышестоящие штабы. Я не знал, где жил Никифоров, потому и не ходил сменить форму, так в этой грязной, окровавленной, пропахшей сгоревшим порохом и занимался делами. Командиры намекали, но я отмахивался. Ещё и бинт на голове. Хоть на плакат о событиях Гражданской войны. Как там в песне поётся? И бинт кровавый стелется по сырой траве… Зачем стелется? И бинт ли? Странная песня.
Стемнело уже, и, не зная дороги, я попросил начальника штаба проводить меня до квартиры, где живу: мол, поговорить надо. Штаб работал допоздна, вокруг мелькали командиры, только сейчас расходившиеся по домам. Нас сопровождал боец с карабином из комендантского взвода, но по дороге он слегка отстал и не мешал нам общаться. Вот так, неспешно шагая, мы направлялись к моему дому и разговаривали.
– Фёдор Иванович, надеюсь, то, что я скажу, останется между нами.
– Конечно, Николай Матвеевич.
– Хорошо. Это моё ранение всё же натворило дел: с памятью моей что-то плохо стало. Империалистическую помню, Гражданскую, Курсы, Финскую даже. А про нашу дивизию – как стена. Пришлось осторожно к вам обращаться.
– Вы меня не помните?
– Нет. Узнавал, кто вы и как к вам обращаться, от других. Нужно будет просмотреть списки дивизии, чтобы запомнить командиров.
– Почему же вы врачу не сказали?!.
– Нельзя! – перебил я его. – После того что я от немецкого агента узнал, нельзя было говорить. Сам понимаешь: сообщи врачам – снимут меня с дивизии. А я ведь рассказал не всё, что сообщил агент. Сам знаешь истерику наших командиров: мол, никакой войны не будет, это всё провокации. Только заикнись – положат мои рапорты под сукно. А у меня планы встретить немцев так, чтобы они кровью умылись.
– Война?
– Да. Сначала немецкое командование планировало начать семнадцатого мая, чтобы у них всё лето было. У агента родственник при их штабе ОКВ, так что он в курсе был. Согласно разработанному плану, а называется он «Барбаросса», за три месяца они дойдут до Москвы и возьмут её. Смешно, но они считают, что с взятием Москвы всякое сопротивление прекратится и наши на остальных землях, до самого Владивостока, сложат оружие и покорятся победителям.
– Идиоты.
– Скорее другой менталитет. В Европе так было, вот и мерят по одной планке.
– Значит, не май? – поторопил меня начальник штаба.
– Да, от семнадцатого мая они отказались: не было завезено достаточного количества снарядов для ствольной артиллерии, да и несколько дивизий были сняты и переброшены подавлять восстание в Югославии. Гитлер же ударился в мистику и решил напасть в самый длинный день в году – в воскресенье двадцать второго июня. Нападение запланировано на три часа пятнадцать минут утра. Удобное время: большая часть командиров с семьями, отдыхают. Это будет разгром. Я не знаю, кто стоит против нас, будет ли это основное направление удара, что вряд ли, но напрягу разведку, пусть выясняют. А уж бить немцев буду от и до. Дивизия у нас, к счастью, хорошо вооружена, единственная из всего корпуса. Нужно списки посмотреть и по полкам прокатиться, потом изучить места будущих боёв, а дальше буду составлять планы. Скажи, Фёдор Иванович, я женат?
Начальник штаба, на которого я вывалил целый ворох не самых приятных новостей, пребывал в своих думах. Услышав мой вопрос, он встряхнулся, с удивлением взглянул на меня и уточнил:
– И этого не помните?
– Вообще.
– Ну, тут и помнить нечего. Не выдержала ваша супруга постоянных переездов, забрала дочку и уехала. Разведены вы, два года уже как, перед Финской.
– Это хорошо. Баба с возу – кобыле легче. А вот что касается семей комсостава дивизии, но тут назревает самая настоящая подлость – запрет вывоза семей из зоны будущих боевых действий. Похоже, враг окопался высоко, в командовании округа. Поэтому в режиме секретности составьте списки всех семей дивизии и приданных подразделений, прикиньте, сколько нужно транспорта, утром двадцать первого июня отправьте колонну в Пинск и посадите на поезд, идущий вглубь страны, в идеале – в Москву. Отвечаете за это вы. Я выдам пушечный броневик, зенитку и отделение бойцов для охраны. Все приказы по эвакуации подадите мне, я подпишу. Не хочу, чтобы командиры с началом войны занимались спасением своих семей, а не своими обязанностями.
– Хорошо.
– А теперь покажите, где я живу. Я вас и для этого тоже пригласил прогуляться.
– Мы соседи.
Жили оба полковника совсем рядом со зданием штаба, в бывшем купеческом доме, переделанном под небольшие квартиры. Ключ на связке подошёл к двери, на которую указал Соломин (такая фамилия была у начштаба). У начштаба была семья, и в дверях его встретила очень недовольная супруга. Я вежливо поздоровался с ней, попрощался с Соломиным и прошёл в свою квартирку.
Причины, по которым я ему открылся, были серьёзные. Я бы не смог долго выдавать себя за прежнего Никифорова, его хорошо знали, так что раскрыли бы меня быстро. За этот неполный день я успел присмотреться к полковнику, который произвёл на меня впечатление вполне честного командира, и посчитал, что ему можно довериться. Вот насчёт особиста и политработника я не был так уверен: с двойным дном люди.
Войдя в квартиру, я включил свет и изучил помещение. Кухни не было, только спальня да гостиная с рабочим столом. Обедал Никифоров в штабе, там есть небольшая столовая, где меня сегодня покормили ужином. Я быстро разобрал вещи, подготовил свежую форму, старую утром заберёт денщик и попытается привести её в порядок. В квартире я нашёл все документы, в том числе и на награды, а также письма от семьи. Всё ценное, что терять жалко, убрал пока в хранилище, потом изучу.
Где здесь ванная и есть ли она, я не знал, а пот смыть хотелось, поэтому, прихватив мыло и полотенце, я выбрался через окно (квартирка у меня была на первом этаже) и мимо будки туалета направился к пруду, который приметил ещё днём. Там хорошенько искупался в приятной прохладной воде, стараясь не мочить рану на голове, а после, благополучно избежав патрулей, вернулся в дом, где вскоре и уснул.
Утром в восемь часов начштаба разбудил меня, как и обещал, стуком в дверь. Впустив его, я быстро собрался. Тут как раз и денщик зашёл, хоть познакомился с ним, и он помог мне перекинуть награды на чистый френч, а форму забрал в стирку. Я надел фуражку, хотя она ободком и давила на рану, и мы с начштаба направились в штаб, Сначала позавтракали, а потом занялись документами. Мою эмку и броневик уже отправили в рембат и приступили к ремонту. Звонили из штаба корпуса: Трофимов долетел, в Москве его встретили, скоро должен вернуться на том же истребителе, это учебная машина была. Потом отправился на похороны погибших ребят, лично проводил их, светлая им память.
Сегодня было девятое июня. Я принимал звонки от разных командиров, в основном соседних частей, и получал поздравления: не каждый в одиночку положит двадцать бандитов, да ещё будучи раненым. Кроме того, я начал изучать бумаги по дивизии, и постепенно картина прояснялась.
Подразделения дивизии размещались в городах Лапы, Браньск и деревне Наревка. Тылы, медсанбат и штаб дивизии – в городе Лапы. Начальник штаба подавал нужные документы, чтобы мне быстро войти в суть дела, тут он молодец. Узнал, что с артиллерией у нас беда: по штату должен быть полк гаубиц в 122 или 152 миллиметра на мехтяге, а был временно приданный полк трёхдюймовок на конном ходу. Похоже, с ним мы и встретим войну.
Несколько приказов я всё же отдал. Например, приказал перевести авиазвено связи под Лапы, организовав полевой аэродром и его охрану. Приказ подписан, на выполнение дано двое суток. Также отдал три приказа о проведении совместных учений двух полков, 50-го танкового и 25-го мотострелкового, и отдельно учения разведбата, стоявшего под Браньском.
План учений я расписал, задача – остановить наступающие немецкие войска в обороне. Командиры полков и батальона должны прибыть, ознакомиться с планом учений и подготовиться. Хочу глянуть, чего стоят местные танкисты и разведчики. Разведка будет отрабатывать ведение разведывательных мероприятий пешими и на технике, но главное – это маскировка на местности. Сам буду с неба их искать.
Помимо этого, я выяснил, что практически всё ПВО дивизии было отправлено в мае под Минск, на учёбу, зенитного прикрытия у дивизии не было и к началу войны не будет. Как я помню, зенитчики не успеют вернуться. Поставлю начальнику штаба задачу связаться с курсами, куда их направили, выяснить, когда закончат обучение, и попросить пораньше отправить обратно наши подразделения. Если не получится, сам слетаю и вырву зубами своих зенитчиков, пинками гоня их обратно в дивизию.
Под вечер внезапно раздался звонок – командир корпуса генерал-майор Ахлюстин. Он уже звонил ранее, лично узнавал подробности боя на дороге, а сейчас недовольным голосом уточнил: что ещё за учения я планирую, почему не доложил? Разве не был отдан приказ не проводить манёвров у границы, чтобы не нервировать немецкую сторону? Я объяснил, что стрельбы не планируются, только манёвры, хочу узнать, как мои подразделения управляются в движении и занимают оборону. Генерала это заинтересовало, узнал, когда будут учения, и пообещал быть с командирами штаба корпуса. Его ещё не хватало.
Потом я долго изучал топографические карты района действий моей дивизии. К слову, мы должны будем прийти на помощь 113-й стрелковой дивизии, прикрывающей государственную границу. Отправил запрос в разведотдел нашей 10-й армии, затребовал информацию о том, какие немецкие части стоят с той стороны границы, кто у них командиры: хочу знать, против кого буду драться.
Я отлично знал, что главное направление ударов будет не на этом направлении, а потому вряд ли здесь будут танковые части. Конечно, танки и самоходки были и у пехотных частей, но немного. Основной наш противник – пехотные дивизии вермахта, и это очень сложный противник. Вот честно, легче с немецкими «панцерами» драться, чем с пехотой.
На следующий день после посещения медсанбата я отправился на связном самолёте на облёт границы. Сверяясь с картами, изучал земли вокруг. Два места мне очень понравились, просто шикарны для засад. В одном месте дорога, а по сторонам болота, укрыться негде, и если полк противника войдёт, запереть и расстрелять его в мешке будет несложно. В другом месте мешок побольше будет; если повезёт, то целую дивизию там накроем. Ну а другие части немцев будем перемалывать в обороне.
Отметив на карте удобные места для обороны, я велел лётчику лететь обратно. Полевой аэродром у Лапы ещё создают, но самолёты уже перелетели, там есть механик и грузовик с бочками топлива, отделение бойцов стоит на охране. С лётчиком мы общались через переговорную трубку, другой связи тут нет: рация на самолёте имелась, но не работала.
Вернувшись в штаб, я вызвал начальника штаба, и вдвоём мы стали переписывать планы учений, хотя они уже были отправлены командирам подразделений, участвующих в них.
– Зачем? – постучав карандашом по карте, спросил Соломин.
– Тут отличные места для засад, и я хочу во время учений подготовить в этих местах хорошо оборудованные позиции с полнопрофильными окопами. Землянки с накатами, блиндажи и доты. Если повезёт, в первые дни войны мы тут одну, а то и две дивизии в землю вобьём. Жаль, что у нас только один пушечный полк, да и в нём трёхдюймовки на конном ходу. Используем их вот тут в учениях с танковым полком. Да и глянуть желаю, как отреагируют части, получив перед выдвижением приказы с совсем другими планами учений, нежели те, к которым они готовились.
– Неразбериха будет.
– О, ещё какая. Кстати, медсанбат тоже включаем. Вышлем машины, чтобы пострадавшие (а они будут) сразу получали необходимую помощь. Передвижные санитарные группы.
– Техники не хватит, у нас пятнадцать процентов автотранспорта от штата. Почти две сотни машин отдали в народное хозяйство, мотострелки у нас пешком передвигаются.
– Заберём перед войной, дня за два. Готовь приказ, я подпишу. А насчёт пополнения автотехникой, как и новейшими танками, у меня есть идея. Нужны шофёры и механики-водители. Нашему корпусу вроде передали несколько «тридцатьчетвёрок» и КВ для обучения экипажей?
– На днях получили, пять средних и три тяжёлых. Мы уже сформировали экипажи для них и готовимся отправить их на обучение.
– Не отправляй, на своих машинах будем учить. Так, всё, с новыми планами учений закончили, оформляйте на бумаге, потом мне на подпись. И секретность не забывайте поддерживать, чтобы командиры полков не узнали об изменениях. А сейчас вызови-ка ты мне начальника связи, хочу пообщаться с ним.
Соломин оставался в кабинете, когда вошёл капитан Мятин, начальник связи дивизии. Я уже был в курсе, что на складе имеются новейшие рации, прибывшие месяц назад, но вот парадокс – с ними никто не умел работать. Рота связи в дивизии есть, но её бойцов используют как посыльных, ну и чаще как телефонистов. Но телефонная связь – это не то, что мне нужно.
– Доложите, что вы делаете для того, чтобы освоить новейшие радиостанции и установить радиосвязь со всеми подразделениями дивизии? – задал я вопрос Мятину.
Начальник связи оказался явно не готов к разговору и начал мямлить. Какие-то работы велись, запросы на нужных специалистов подавались, но это всё не то.
Я выслушал его и сказал жёстким тоном:
– Капитан, я вами недоволен. Я понимаю, что не вся вина на вас, но можно же быть понастойчивее. Значит так, вопрос с радиосвязью в дивизии я беру под свой личный контроль, будете каждый вечер докладывать мне о том, что успели сделать.
Сейчас немного помогу вам. Вам будет выдан приказ штаба, и в сопровождении начальника особого отдела дивизии, который нужен как таран, чтобы все двери открылись и нам помогли сформировать подразделение радиосвязи, вы отправитесь в Минск, в управление НКВД. У них есть списки радиолюбителей, эти люди на учёте. Вам подберут самого авторитетного, который знает всех других, и, имея приказ о призыве этих специалистов, вы лично отберёте радистов, ремонтников и других нужных вам специалистов. Берите всех, хромых, косых, главный критерий – знания. Даже если медкомиссию не пройдёт, берите, будет вольнонаёмным служащим.
Также вам нужно сформировать ремонтный взвод для ремонта радиостанций. Причём мастерская будет на колёсах. Вам выдадут грузовик, в кузове всё сами и оборудуете. На всё про всё вам даётся десять дней. Через десять дней я проведу инспекцию связи. А связь должна быть у всех, особенно у артиллеристов и корректировщиков, у разведки и командиров полков особенно. Про шифр не забудьте. Наладьте мне связь, капитан. Вам всё ясно?
– Да, товарищ полковник.
– Готовьте списки необходимых вам специалистов, чтобы в Минске закрыть все штатные должности. Свободны.
Козырнув, капитан вышел.
Соломин, слушавший наш разговор, стоя у окна, подошёл ко мне, сел на стул и сказал:
– Жёстко берёшь. Могут быть недовольные.
– Утрутся.
– Я про политуправление.
– И я про них. Дотянуть бы до начала войны, а там, по законам военного времени, если полезут… Давай заканчивать и отдыхать. Устал я с этими бумагами. Да и полёт непростой: столкнулись с птицей, весь козырёк в крови и перьях был. Форму уже отдал стирать ординарцу, на мне сейчас та, в которой с бандитами дрался.
– Хорошо постирали, следов почти не видно.
– Это да. Ладно, работаем. Как в САСШ говорят: солнце ещё высоко, работать, негры.

Следующие четыре дня шла работа. Учения прошли провально, командир корпуса тоже это отметил, а потому я получил разрешение продолжить тренировки. Изменения в планах учений для командиров частей, участвовавших в них, стали полной и, надо сказать, неприятной неожиданностью. В принципе, мой план был выполнен: позиции откопаны, замаскированы и подготовлены к будущим боям. Но учения получили самые низкие оценки.
Я расписал планы тренировок личного состава, командиры частей взяли под козырёк и начали нагибать уже своих подчинённых. Выходные я отменил до тех пор, пока дивизия не получит высокие оценки по боевой подготовке, нечего им отдыхать.
Вчера пришёл, наконец, пакет из разведуправления нашей армии. Они собрали неплохой материал, и я попросил отправить разведке мою личную благодарность, а сам засел за изучение полученных данных. Против нас будет действовать 9-й армейский корпус вермахта под командованием генерала пехоты Гейера. В составе корпуса три пехотных дивизии: 137-я, 263-я и 292-я. Противостоять им – задача непростая, но у меня в планах разбить весь корпус, а если повезёт, то и штаб его взять со знамёнами, но это уже совсем мечты.
Сегодня было пятнадцатое июня, и я был готов к противоправным действиям, чтобы усилить свою дивизию. Буду грабить склады, железнодорожные станции, снимая с платформ технику, которая должна отправиться в другие части, а пойдёт в мою дивизию. Я не смогу остановить разгром войск у Белостока, но громко отметиться, так, чтобы немцы кровью умылись, столкнувшись с моей дивизией, я смогу.
Утром, когда я, вернувшись с завтрака, сидел в кабинете, ко мне вошёл Соломин с документами.
– Осталось подписать, – сообщил он. – Автоколонна и взвод стрелков ожидают у выезда из города. Ваша машина и броневик для охраны – снаружи.
– Это хорошо.
Я стал подписывать бумаги. Это были наряды и приказы. Для интендантов на складах это, конечно, филькина грамота, но хоть так прикроют свои задницы, когда я их грабить буду. А приказ по дивизии был такой: выдать всем командирам, от командира отделения в мотострелковом полку до командиров штаба дивизии, пистолеты-пулемёты. Я решил, что на каждом танке должен быть пистолет-пулемёт. Так как командиры и механики-водители обычно вооружены наганами, пистолеты-пулемёты будут выдаваться заряжающим.
Два дня назад я дал задание, и был составлен список. Потребуется две тысячи ППД, нужно получить их на складе и отправить в дивизию, там снабженцы сами распределят по командирам и внесут оружие в их командирские удостоверения. Это обязательно, мне мой новый пистолет внесли, причём трофейный: оказалось, я подобрал не тот, что у Никифорова забрали, тот мне потом вернули.
Следственные органы ещё работают по банде, я официально по фотографии опознал «немецкого агента». Вообще, большая часть бандитов оказались местными, и участковый их опознал, включая и «агента». Основная версия такова, что он маскировался под местного. В местах проживания бандитов идут обыски, много чего нашли.
По оружию, отправленному в Москву, пока информации нет, да и вряд ли будет. Сейчас решаем вопрос о получении нужного мне вооружения. Поедем за ПП на окружные склады, потому как такого типа оружия на наших корпусных складах попросту нет, не завозили. А на окружных они спокойно хранятся штабелями и считаются резервом, как мобилизационный запас. Вот его я и заберу. Всё равно дивизии ополчения, которые будут формироваться, его не получат.
Меня, конечно, взгреют за самоуправство, но верите вы или нет, мне плевать на это. Карьера меня не интересовала, что в прошлой жизни, что в этой. Я не любил армию в любом её виде, форму сейчас носил вынужденно и сниму её сразу, как только закончится война. Если доживу, конечно.
Подписав все бумаги, я убрал стопку в планшет. Попрощавшись с Соломиным, который был в курсе задуманной мной аферы, и покинув задание штаба, я сел в новенькую эмку, мне её выдали из резерва армии, потому что прежнюю было не восстановить. А вот броневик хоть и восстановили, но я взял пушечный, БА-10, не модернизированный. Вообще, в штате дивизии всего три броневика, и все три числятся за разведбатом, мы их техникой пользуемся, взяли в аренду.
Моя машина покинула город и, встав во главе автоколонны (хотя нет, впереди броневик пылил), покатила в сторону тыла. В машинах было немало народу: помимо взвода стрелков ещё около сотни танкистов, артиллеристы и полсотни водителей из дивизионной автошколы, где их готовили. Я взял практически весь свободный транспорт, и колонна получилась крупная, почти пятьдесят грузовиков.
В салоне эмки кроме меня был мой адъютант, лейтенант, два дня как вернувшийся с женой из отпуска на Чёрном море, и начальник по снабжению дивизии, недовольно смотревший в окно. Он тоже был в курсе аферы, и я знал, что он против, но прямой приказ выполнить согласился. Не нравился он мне, неплохо было бы поменять снабженца, но уже поздно, приходится с этим работать. Тем не менее он проделал неплохую работу, смог выяснить через свои связи, что где хранится, и ехали мы не наудачу, а с вполне конкретными адресами нужных складов.
Что касается других моих планов, то боевая подготовка дивизии шла активно: учёба, тренировки, а на восемнадцатое я назначил новые учения. Капитан Мятин с главным особистом убыли в Минск, подбирали там радистов, мы ожидали их возвращения завтра. Без особиста было проще провернуть операцию по складам, вот я его таким способом и удалил. Машины я им выделить не мог, мне все нужны, поэтому сделал запрос в штаб армии, и те из резерва, из автобата армии, выделили машины, чтобы привезти призывников из Минска.
Насчёт зенитчиков я узнал, что закончить курсы они должны в начале июля. Как вы понимаете, к началу войны они не успевают, а возвращать их раньше отказались. Придётся самому ехать и отбивать. Подразделения дивизии я теперь знал, и что от них ожидать – тоже. Хуже, чем я думал, но будем работать и с этим. А ведь моя дивизия считается лучшей в нашей 10-й армии по боевой и политической подготовке, и это печально. С войсками сорок пятого года они и близко не стояли.
А тут ещё политуправление воду мутит. Я серьёзно сократил политзанятия, отдав время боевой подготовке, а они этим недовольны, козни строят. Главный политрук уже приходил и пригрозил мне, что если не изменю своего решения, он дойдёт до политуправления армии, чтобы меня нагнули буквой «зю». Я на это лишь пожал плечами и указал на дверь. В общем, с политуправлением у нас началась холодная вражда, не получалось у меня крутиться так, чтобы все были довольны. Я сделал выбор. А до начала войны оставалась всего лишь неделя.
Сегодня воскресенье. Конечно, завсклады поднимут волну, но все командиры, кроме дежурных, отдыхают, поэтому пока отреагируют, всё добытое уже будет доставлено в расположение дивизии, а там поди отбери – я танки разверну. Тут как раз и можно ждать удара в спину от политруков: сольют они информацию, что склады грабим. Неделя, целая неделя. Продержаться бы до её окончания, не дать себя арестовать. А дальше будет уже не до меня.
Кроме ППД меня интересовали пулемёты ДШК, как зенитные, так и станковые, для усиления вооружения моторизованного полка, полковые миномёты (в дивизии всего две батареи батальонных, и те в моторизованном полку), ну и боезапасы, запасы топлива. Это на начальном этапе, пока хватит.
Что касается техники, тут особый манёвр нужен, но я подготовился. Идея была на У-2 сделать облёт железнодорожных станций, визуально изучить, что стоит на запасных путях, вернуться с колонной и просто прихватизировать пока ещё ничейное имущество и вооружение. Лётчик должен ждать в определённом месте, а механик его, с запасами бензина, ехал с нами.
Командиры и танкисты были из двух танковых полков моей дивизии, экипажи примерно на двадцать новейших танков. Сколько угоню, не знаю, но хотелось бы по роте во все три полка, включая и 25-й моторизованный. Начальник штаба уже пишет штаты, я так его и проинструктировал: у танковых рот с новыми машинами в роте десять танков, девять – взвод ные и десятый – ротный. Ещё бы три машины во взвод управления штаба дивизии, можно КВ-1. «Двойки» тоже неплохи, но, честно говоря, тут, в болотах, управляться с ними тяжело. Увидим, что попадётся.
Я взял командира дивизиона из пушечного полка, капитана, а с ним два расчёта; если «двойки» попадутся, он и будет командовать. Как ни крути, но КВ-2 – это всё же самоходки, пусть у них и башни, а не подвижные рубки. Поэтому для меня это орудийные системы на гусеничном ходу, а такие тяжёлые орудия мне тоже нужны, раз времянка из «трёхдюймовок».
Около часа пути (скорость невысока) – и, наконец, первые склады. Тут, в лесах, открыто расположены склады с разным вооружением, амуницией и техникой, те же склады ГСМ. Максимум они прикрыты брезентом и чехлами, но в основном нет и этого. Честно признаюсь, я бы набрал всего, и побольше, но сдерживающим фактором было то, что мне просто некого вооружать этим оружием. Нужных подразделений нет, а формировать… не успеем. Поэтому будем усиливать уже имеющиеся подразделения.
Первый склад, к воротам которого (из проволоки и жердей) мы подъехали, был складом тяжёлого вооружения. У ворот маялся часовой с винтовкой, а от полуземлянки к нам уже бежал, поправляя форму, командир в звании младшего лейтенанта.
Покинув салон эмки, я уверенным шагом направился к воротам. Интендант и адъютант следовали за мной в качестве свиты.

Глава 10. Удар в спину

– Младший лейтенант Соколов, начальник охраны склада, – козырнул младший лейтенант.
– Полковник Никифоров, командир двадцать пятой танковой дивизии, – козырнул в ответ я. – Мне нужно усилить дивизию тяжёлым вооружением.
– Товарищ полковник, так нет интендантов, выходной же. А я выдавать не могу, моё дело – охрана.
– Лейтенант, наряды на выдачу у нас с собой, передадите их снабженцам. Если будут вопросы, расположение моей дивизии известно, пусть обращаются ко мне лично. Открывай.
Хорошо иметь высокое звание: надавил им – и готово, ворота распахнулись. Правда, лейтенант оказался тот ещё бюрократ: внимательно смотрел, что забираем, и вёл подсчёт, чтобы лишнего не забрали. Оформленные как положено наряды от нашей дивизии мой снабженец ему выдал. Лейтенант, видимо, уже не раз их видел, понимал, что не подделка. Хотя у меня он даже документов не проверил.
Когда мы закончили с отгрузкой, я ему об этом напомнил и протянул документы, которые он внимательно изучил. А забрали мы десять полковых миномётов, которые можно буксировать за машиной (тележки соответствующие имеются к каждому), тринадцать ДШК на зенитной треноге (больше не было) и двадцать пять ДШК на станках. Всё согласно запросу из полков.
Боезапаса тут нет, но где он хранится, мой снабженец знает, вывезет сколько нужно. По пути отступления моей дивизии будут организованы мини-склады с боеприпасами, топливом, медикаментами и продовольствием. Уцелевшую технику я бросать не желаю, и такие мини-склады обязательно нужно сделать и замаскировать. По одному бойцу выделим на охрану.
В моём штабе мы уже планировали, где отходить будем, чтобы дороги были свободны и с минимум мостов, и как. Вопросы, конечно, задавали, но для командиров штаба это было игрой, как учения. Не реальность, а как бы отработать возможный вариант того, как именно будет отходить дивизия под ударами превосходящих сил противника. И хотя командиры штаба в такую реальность не верили, но работали неплохо. Соломин подобрал отличный штат командиров, что стало для меня приятной неожиданностью.
После загрузки мы покатили к перекрестку, где ожидала основная часть колонны: кататься к складу всем не было смысла. Чуть позже малую часть колонны (по технике, по людям-то как раз восемьдесят процентов пассажиров) я отправил к месту встречи с лётчиком, чуть позже прибуду туда и сам. А мы тем временем посетили ещё склад стрелкового оружия. Взяли там ППД, сколько нам было нужно, плюс сотню СВТ с оптикой и ещё около двух сотен обычных СВТ, чтобы распределить их среди желающих.
Потом снабженец покатил по складам, заполнять пустые кузова снарядами, патронами и минами, а я с адъютантом на эмке и с броневиком в прикрытии поехал к месту ожидания лётчика. К счастью, он был на месте, а вот автоколонна подошла сразу после меня. Оказалось, заблудились, зря потратили бензин, топографы хреновы. Старшему колонны я пообещал, что он мне лично будет сдавать экзамен по ориентированию на местности.
Пришлось подождать, пока закончится заправка самолёта, а потом, велев ожидать сообщений от меня, я поднялся на самолёте в воздух. В броневике, как и на борту самолёта, была рация, проверили – связь есть. Договорились, что если найду что-нибудь интересное, то свяжусь с ними и укажу, куда ехать.
В воздухе мы находились минут пятнадцать, высота – метров триста. Я, в шлемофоне и в очках, поглядывал по сторонам. А немало тут наших частей, вот и рельсы заблестели двумя яркими полосами. Это была ветка Гродно – Лида. Прямо под нами была станция Скидель с одноимённым посёлком рядом. Пока лётчик наматывал круги, я связался с нашими и сообщил, куда им нужно двигаться. Радист на броневике подтвердил принятую информацию, а старший колонны сообщил, что они выезжают. Ну, им до Скиделя часа три добираться, так что буду пока изучать интересное.
Лётчик пошёл на посадку, нас немного потрясло, но сели нормально. Пока к нам спешили милиционер и патруль из командира при двух красноармейцах, я уже покинул самолёт и, сменив лётный шлемофон на фуражку, направился им навстречу. Последовала проверка документов, и меня сопроводили к начальнику железнодорожной станции. Это был успех, такого везения я не ожидал.
С воздуха меня заинтересовали совсем даже не укрытые зенитки буксируемого типа калибра 37 миллиметров. Они стояли ровными рядами на территории станции, а рядом – грузовики, новые ЗИС-5. Двадцать зениток и двадцать грузовиков. Как сообщил начальник станции, они прибыли четыре дня назад одним эшелоном. Кто должен их забрать, он не знает; кому надо, те и заберут.
Вот я и наложил лапу на это военное имущество. Начальник станции на это лишь плечами пожал: мол, будут приказы – отдаст легко. Приказы я написал прямо тут, благо нужные бланки имелись, оставалось только внести нужную информацию по получаемому вооружению, что я и сделал. Всё, акт приёма-передачи подготовил, за час справились.
Однако это не всё. В стороне, в лесу, была отдельная ветка, и туда загнали эшелон. Вагоны были, но имелось среди них и несколько площадок, на которых под брезентами угадывались силуэты танков. Думаю, это «тридцатьчетвёрки». Восемь штук должно быть. И тут проблем нет, сказал начальник станции, забирайте. Пусть это для другой армии, но будут приказы – заберёте. А отогнали эшелон туда потому, что запасные пути заняты, а той веткой мало пользуются.
Я и тут начал оформлять акты приёма-передачи, а к эшелону тем временем отправили паровоз и с его помощью подвели эшелон к станции. Здесь были специальные эстакады, чтобы сгонять с платформ технику. А на платформах помимо танков я заметил шесть новых полуторок.
Когда прибыли мои бойцы и командиры, я все танки уже самолично согнал, как и грузовики, так что они с ходу занялись делом. Пока механик заправлял самолёт, молодые шофёры принимали автомобили: двадцать я посадил на ЗИС и шестерых – на полуторки. Потом подогнали грузовики, и из вагонов началась погрузка снарядов к танкам. Были тут и запчасти, и горюче-смазочные, и запасные двигатели. Всё брали, благо было куда грузить. Также на складах станции были зенитные снаряды, взяли по одному боекомплекту.
Танкисты осваивали танки, я показывал механикам-водителям, как управлять незнакомыми им бронемашинами – такое экспресс-обучение. Только артиллеристы были не у дел, и я отправил их на погрузку. А потом капитан Климов из 50-го танкового полка, в батальон которого вошли все восемь танков, повёл колонну, где были и зенитки, в расположение дивизии.
Стоит отметить, что народу на станции, особенно военных, хватало. Я попросил бросить клич: нет ли тут молодых лейтенантов и сержантов, что по распределению едут в часть? Нужны зенитчики, миномётчики и танкисты. Набралось восемнадцать, ждут попутного поезда на Гродно, из них шесть зенитчиков, два миномётчика, остальные – танкисты. Все молодые, из училищ. Вот я и сообщил им, что едут они теперь не в те части, что у них в направлениях указаны, а в 13-й механизированный корпус. Написал и выдал каждому приказ.
Танкистов я сразу отправил к Климову, тот порадовался пополнению. Теперь нужно как можно быстрее их оформить и отправить документы в штаб округа, чтобы их не потеряли. Миномётчиков тоже с ними, оба получат под командование по батарее батальонных миномётов, полковые идут в моторизованный полк. Зенитчики принимали батареи, по четыре орудия в зенитках, найденных мною на станции, тоже оформят по прибытии. Орудия для своих батарей они уже отобрали, а людей получат, когда мои зенитчики с курсов прибудут. Уж я постараюсь.
Из этих двадцати зениток я собирался сформировать отдельный дивизион из двенадцати орудий и две отдельные батареи: одна из них будет прикрывать штаб, другая – медсанбат. Ну а у дивизиона будут задачи согласно требованиям, что встанут перед нами в дальнейшем.
Колонна ушла, остались только четыре грузовика, полные бойцов и командиров. С колонной ушли не все, потому что я надеялся, что будут ещё находки. Мы с лётчиком поднялись в небо и полетели в сторону Гродно.
Вот честно, я думал, нас остановят раньше, но только вечером следующего дня меня подозвали к телефону, и генерал Павлов лично наорал на меня и потребовал прекратить грабить другие части. Правда, после короткой словесной перепалки мы сошлись на том, чтоб уже забранное оставалось за дивизией, но пополнять я её больше не буду, и этого хватит. А вот это нечестно. Что я там награбил-то? Да и вообще, это не ограбление: ведь техника и вооружение в армию идут, а я что, не армия? Просто первым получил, проявив здоровую инициативу.
Именно это я Павлову и заявил. Тот на миг замолчал, видимо, потеряв дар речи, потом хмыкнул и сказал, что, мол, хватит свою дивизию пополнять, дай и другим что-нибудь получить. И назвал меня феноменом. Нет, в прошлой жизни, когда меня в штабе фронта так называли, пусть и недолго, это было приятно, было за что. А вот тут, когда за грабежи (ну, будем называть всё своими именами), меня это как-то неприятно резануло. А с другой стороны, да и пофиг, я и голым на центральной улице спляшу, если это поможет мне набить побольше немцев.
На обратном пути, сидя в люке КВ и покачиваясь на неровностях дороги, я довольно лыбился и щурился. Да что я там награбил-то? Двадцать 37-миллиметровых зениток, шестнадцать Т-34 с пушкой Ф-34, десять танков КВ, из них шесть КВ-1 и четыре КВ-2, два мощных трактора для рембата в качестве тягачей для эвакуации тяжёлых танков да сотня грузовиков, ну, сто шесть, если быть точным, всё новьё. Вот и всё. И за что тут ругать-то?
Свою колонну я вёл лично, чтобы не отобрали. Тут были шесть КВ (четыре «двойки» я отправил с другой колонной), восемь «тридцатьчетвёрок», три десятка грузовиков и два тягача. Я уже распланировал, как и что буду делать. В обоих танковых полках сформирую отдельные танковые роты с новейшими машинами. Там будут по семь «тридцатьчетвёрок», шесть взводных и командира роты, и три КВ-1. Итого десять машин, как раз рота.
Две оставшиеся «тридцатьчетвёрки» определю во взвод управления штаба дивизии. А на базе четырёх КВ-2 я решил сформировать самоходно-артиллерийскую батарею, первую в нашей армии. Эта батарея из «двоек» будет усиливать моторизованный полк. Неплохое усиление, я так думаю, хотя можно было бы и больше. В будущем я планировал развернуть батарею в полк. Командовать батареей, а потом и полком, поставлю капитана-артиллериста с дивизиона. Капитана я уже сманил, сейчас он со своими расчётами осваивает танки.
Колонна шла, малоопытные мехводы если и косячили, то незначительно: хорошо я вводную учёбу провёл. Топлива было с запасом, так что к полудню следующего дня доползли. Дальше рутина, но работы было выше крыши. Экипажи изучали танки, несколько сломали, но рембат восстановил, заодно все потренировались: одни – ломать танки, другие – ремонтировать. Прошли повторные учения всех полков – ну вот могут же, когда захотят, командир корпуса тоже остался доволен.
Хотя про ограбления командир мне всё же высказал и велел тридцать танков, можно лёгких, передать второй дивизии корпуса, 31-й танковой. Ну, я и передал двадцать пушечных и десять пулемётных, самые убитые. Пулемётные танкетки на базе Т-26 мне и самому пригодятся, неплохие машинки при грамотном применении. Ничего, набрал я неплохо; меньше, конечно, чем хотелось бы, но рад, что всё не отбирают. По всему округу моя фамилия прозвучала, уже одним этим в историю вписался. Да и ладно.
Двадцатого июня прибыли с курсов зенитчики, всё же удалось мне их вырвать. Осваивали зенитные системы: и ДШК, и на базе пулемётов Максима, да и более серьёзного калибра. Постепенно освоились, и небо бралось под контроль. У меня зениток было сверх штата, но на них пока никто не покушался. Радисты тоже порадовали, всё же дали связь, дважды проводились радиоигры.
А арестовывать меня прибыли двадцать первого июня, в десять часов. Мы уже два часа как отправили командирские семьи в тыл. Предупредили с вечера двадцатого, чтобы были готовы, на машинах забрали рано утром, в колонну выстроили и отправили под охраной: броневик, отделение бойцов и зенитка, в кузове грузовика установили ДШК.
Стоит отметить, что вывез я не всех: политуправление дивизии окончательно вышло из-под контроля. Да мне вовсе не нужна эта не подчиняющаяся дивизии служба: мало того что нос во все мои дела суют, так ещё имеют наглость отменять некоторые приказы! И ведь я хотел с полковым комиссаром нормально поговорить. Тот сначала лицом просветлел: решил, что я на попятную пошёл. А когда понял, что это не так, скривился – и как стена.
В общем, приказ они не выполнили, и их семьи остались с ними. Я пожал плечами и кинул клич среди работников гражданского сектора в городе Лапы. Слухов о скорой войне ходило множество, в воздухе чувствовалось напряжение, так что желающие нашлись. Свободных мест не осталось, и колонна убыла, старшим в ней был один из интендантов. Поезд для наших уже был заказан, как раз ночью прибудут на станцию и сразу отправятся в тыл.
Утром двадцать первого июня я собирал на совещание командиров подразделений. Они как раз прибывали в штаб дивизии и проходили в зал, где должно было состояться совещание. А тут на чёрной эмке, в сопровождении полуторки, в которой находилось отделение бойцов НКВД, нарисовались два командира – капитан и старший лейтенант НКВД. Высокие звания.
Я с командирами стоял у крыльца, несколько человек курили. Адъютанту приказал приготовить чаю на всех командиров: попьём, пока совещание идёт. А сам общался с комполка 25-го моторизованного, нормальный мужик, между прочим. А тут незваные гости.
Кто им нужен, они знали хорошо и сразу направились ко мне. Козырнув, капитан представился:
– Капитан госбезопасности Малкин. Вы полковник Никифоров, командир дивизии?
– Да, вы не ошиблись.
– У меня приказ на ваш арест.
– Факел-двенадцать! – громко сказал я.
И тут же из соседнего здания, где была казарма охраны, выбежал поднятый по тревоге дежурным комендантский взвод и взял гостей на прицел. А из-за казармы выполз танк Т-26 и развернул пушку в их сторону. Во взводе обеспечения у меня были три машины: две «тридцатьчетвёрки», которые усиливали блокпосты на дорогах, на въезде в город, и этот лёгкий танк, охраняющий штаб.
То, что меня придут арестовывать, я предполагал и даже раньше их ждал, поэтому с охраной штаба отыгрывал разные ситуации захвата штаба переодетыми под наших бойцов диверсантами и его обороны. «Факел-двенадцать» – это сигнал взять гостей, но живыми, разоружив их, что охрана сейчас и сделала. Видя, что всё серьёзно и выхода у них нет, капитан и старлей дали себя разоружить.
Дежурному я приказал:
– Задержанных в подвал. На кухню сообщить, чтобы включили в список довольствия. Поставить усиленную охрану, никого из командиров не подпускать, только меня и начальника штаба.
Арестованных увели, несмотря на ругань капитана, обещавшего нам всевозможные кары, оружие грудой закинули в кузов грузовика, а обе машины отогнали во двор казармы, где стоял танк. Шофёры также были отправлены в подвал.
Я внимательно изучил документы прибывших. Ко мне подошёл главный особист.
– А ведь это настоящие сотрудники, – заметил он, забрав у меня документы.
– Я знаю. Идём, совещание начинается.
Пройдя в зал, я встал у школьной доски, которую приказал принести из школы и повесить здесь, мы её временно арендовали. Осмотрев командиров, я начал:
– Здравствуйте, товарищи командиры. Собрал я вас для важного дела. Необходимо обсудить завтрашний день, и многие, как я вижу, догадываются, о чём я. Завтра, в три часа пятнадцать минут, без объявления войны, нацистская Германия «внезапно» нападёт на нашу страну. Все командиры об этом знают, но им приказали молчать. Мне тоже приказывали, вон даже прислали группу для ареста, видя, что я готовлю дивизию. Завтра, как начнётся война, их выпустят и отправят обратно.
Но я напомню: мы – воины, наша работа – Родину защищать. И завтра мы будем делать именно это, несмотря на все препоны вышестоящего командования. А сейчас обсудим, как нам заставить немцев умыться кровью…

* * *

Очнулся я от сильных болей по всему телу. Что помню последним? Привезли в какое-то здание, точно не Лубянка, и начали допрос. Думал: дойдёт до жести – достану стволы и пойду на прорыв. Но тут мне прилетел удар сзади, и я потерялся, меня сбили со стула на пол и начали, не жалея, месить сапогами. Я даже сделать ничего не успел: вырубили и дальше, видимо, пинали бессознательную тушку. Моё выживание явно не было запланировано.
Причём били не немцы, а свои. Никифоров не попал в плен, нет, это свои самолётом вывезли меня с оккупированной территории. По приказу из Генштаба прислали самолёт, а я, как идиот, согласился. На аэродроме в Подмосковье меня встретили командиры со строгими лицами в форме политуправления. Явно из госбезопасности, маскируются. Я думал, меня в Генштаб или в Кремль, ведь обещали генерала дать, но привезли к себе, и вот что дальше было – с ходу пошёл жёсткий допрос. Насторожило присутствие Мехлиса в комнате для допроса, который молча наблюдал за происходящим.
Судя по запахам, я сейчас находился в тюремной больнице; видимо, какие-то вопросы у них ко мне ещё остались. Состояние такое, что двигаться не могу, а надо валить, иначе забьют. Сейчас сил наберусь и двину. Жаль, что не дали закончить всё, что я спланировал, сбили, как говорится, на взлёте. Эх.
А ведь так всё отлично начиналось. Девятый армейский корпус вермахта я всё же встретил на своих условиях. Так встретил, что две дивизии в ноль стёрлись в ловушках, да и третью мы потрепали так, что она, скуля, бежала, бросая всю технику и тяжёлое вооружение. Мы там и пленных взяли, и трофеев немало, а потом отходили. Авиация била нас мало: в первый день она потеряла восемнадцать самолётов, на второй – одиннадцать. После этого она уже не рисковала устраивать крупные налёты, мелкими старалась, на которые наши зенитчики вполне справно реагировали.
В общем, мы отступали. Штаб корпуса прибился к нам, это единственная часть, которая не поддалась панике, и воюет отлично. Наверх слали победные рапорты, как будто это их победа. Потом я встретился с моторизованной дивизией СС, которую срочно перекинули к нам. Потрепала она нас серьёзно, но и сама была так бита, что от неё едва полк остался. Некоторые её батальоны попадали в мини-котлы и полностью уничтожались. Военных электриков в плен не брали: письменный приказ об этом из штаба дивизии разошёлся по частям.
Это пока были все победы дивизии на тот момент. Артиллеристы наши – молодцы, немало потерь нанесли немцам своими ударами, хоть и имели устаревшее вооружение. Часто лажали разные подразделения, но я постоянно был на связи, так что вовремя корректировал их действия и наносил немцам серьёзный урон.
Потом нам пришлось отступить в Беловежскую пущу. Выведя дивизию в леса, я дал ей отдохнуть и выполнил обещание, данное капитану-артиллеристу. На одной из станций нами был найден брошенный эшелон с двадцатью КВ-2, а у нас всего одна единица осталась, три потеряли в боях. Был сформирован самоходно-артиллерийский полк пятибатарейного состава, которым и принял командование капитан. Штаты расписали, и командир корпуса подписал приказ о создании полка.
Тут поступил приказ прорываться к Минску. Только моя дивизия пошла не туда, куда рванули все (это было бессмысленно, но меня не слушали), и мы прорвались, мини-склады нам здорово помогли. Собрав разрозненные части, я сформировал корпус и громил тылы немцев.
Мой корпус дошёл до Минска, под которым попал в новое окружение, но и тут я прорвался и в составе шестидесятитысячного войска вышел к своим. Новое окружение произошло в районе Могилёва, мы его как раз и обороняли. Ну откуда у немцев столько войск? Причём они ими отлично оперировали, находили наши слабые стороны и били. Ну и я тоже бил их как мог.
А тут мне пришёл срочный вызов в Москву, вот я и вылетел. Из Генштаба несколько раз присылали воздухом курьеров-командиров, которые прыгали к нам с парашютами. Был даже передан устно приказ о присвоении мне звания генерал-майора, но официально не было подтверждено, потому я продолжал носить свои шпалы полковника.
План по прорыву из окружения уже был разработан. Не знаю, кто взял под командование окружённую группировку, по численности вполне тянувшую на армию, но надеюсь, следуя плану, они смогут пробиться. Там, в принципе, ничего сложного. А я теперь в этом уже не поучаствую, как и в Смоленском сражении. Хотя насчёт него как раз не думаю, что до этого дело дойдёт. Мы столько немцев набили (только под Могилёвым около ста тысяч уничтожили), что у них иссяк наступательный порыв. Без резервов ещё немного – и они встанут. Надеюсь, этих резервов у них нет.
Интересно, какое сегодня число? Меня забрали в ночь двадцать восьмого июля, а двадцать девятого я прибыл в Москву. Ладно, валить надо. Для начала стоит понять, как сильно меня изувечили. Я чувствовал гипс на лице и груди, в гипсе были также левая рука и левая нога. Всё тело распухло и болело. Правая рука ничего, побита, распухла, но, видимо, целая. Я ощупал себя. Челюсть, твари, сломали, между зубов прорехи, однако пеньков сломанных зубов я не нашёл. Странно, удалили, что ли?
Я попытался встать – сильно дёрнуло болью. Рёбра точно сломаны. Помогая себе правой рукой, я всё-таки смог встать. Пошатывало, сильно кружилась голова, но постепенно головокружение прошло. Даже удивительно: в стольких боях был, бомбёжки пережил, на танке в атаку ходил (такое было раз, встречный танковый бой шёл, и я не смог удержаться, хотя вообще-то моя задача – это командовать), подбили, но при всём при этом ни царапинки, а тут попал к «своим» – и амба. Ладно, не до этого сейчас.
Снаружи было темно, ночь, но за окном (странно, что решёток на нём нет) светил фонарь. Он частично освещал одиночную палату, и я осмотрелся. На стуле увидел форму генерал-лейтенанта бронетанковых войск. О, и награды как у меня. Осмотревшись снова и не найдя койки с ещё одним больным, я мысленно пожал плечами. То, что форма может быть моей, мне даже в голову не пришло: не тот случай, чужая, сто процентов. Очень хотелось пить, и я достал фляжку, трубку и, сунув трубку во фляжку, стал, как через соломинку, тянуть воду. Выдул стакана два, после чего двинул к окну.
Мне удалось открыть замки и распахнуть окно. А дальнейшее походило на комедии с Чарли Чаплином. Я дважды чуть не грохнулся на пол из-за этого чёртова гипса, но всё же смог выбраться наружу. Мешал не только гипс, но и огромные яйца – серьёзно опухли. Да уж, танцором мне не стать. Как-то перерождения не задались: в первой жизни очнулся с такими же отбитыми (там папаша нового тела постарался), и в этой то же самое, хоть и не сразу, два месяца в новом теле живу.
Цепляясь правой рукой за раму окна, я спрыгнул. Высота была около метра, по ногам, особенно по загипсованной, больно ударила земля, да и по всему телу хорошо болью хлестнуло, меня аж в пот бросило, но ничего, сердце крепкое, выдержало. Ну и быстро, пока меня не засекли, пошаркал к воротам. Кстати, покидая палату, я накинул на себя камуфляжную накидку, а то белый гипс сильно демаскировал меня в темноте.
Что-то охраны не видно и окриков не слышно, а я уже и пистолет с глушителем приготовил: если что, сразу валить буду. А не поможет – противотанковую гранату. Больше я им живым не дамся, хоть сколько-нибудь этих гадов с собой прихвачу. Однако спокойно добрался до ворот. Начинаю подозревать, что это не тюремная больница, но уже пофиг. Я толкнул ворота, они не были заперты, просто цепь перекинута, чтобы сами не открывались, и всё.
То, что я увидел за воротами, походило на город, а не на военную часть. Я был весь в поту, от боли перед глазами плавали чёрные точки. Привалившись к воротам, я задумался, что достать из хранилища. Чем я смогу управлять одной рукой и одной ногой? Наверное, «Волгу», она в плане управления комфортней всего, тем более у моей машины стоит гидроусилитель руля, что мне сейчас необходимо.
Машина появилась рядом. Покачиваясь, я открыл дверь и с трудом смог устроиться на месте водителя, после чего попытался, помогая себе рукой, затащить в салон ногу с гипсом. Не получилось. Выбрался, сначала сунул в салон ногу, потом сел сам. Уже лучше, но сиденье пришлось отодвинуть. Запустив двигатель, включил скорость (тут автоматическая коробка передач, машина предназначалась для высших сановников и их охраны), ближний свет и покатил прочь. Вскоре я узнал улицу: ну, Москва и есть. Двинул к выезду из города на Ярославское шоссе. Пусть ищут.
Не доехал. Ну просто не смог проехать мимо здания Главного политуправления РККА. Ну да, били меня не люди Берии. Я вот не знал, что у политуправления были свои карательные службы, и попал я именно к ним в руки. Допроса, по сути, не было, сразу начали бить. Привезли, чтобы убить. Как я уже говорил, во время «допроса» заходил и глава управления Мехлис, молча наблюдал. Я его сразу опознал. И пусть убивали меня в другом здании, всё равно нужно намекнуть, что я остался очень недоволен.
Отъехав от здания, я покинул машину, убрал её в хранилище и достал огнемётный танк. Это был ХТ-26, в первом перерождении я на таком в свой первый бой пошёл, хорошо немцев пожёг, даже орден получил. Откуда танк взялся, объясню легко. В хранилище у меня сорок тонн топлива. Мини-склады, конечно, помогали, и наши склады находили, и у немцев отбивали, но всё равно в критические моменты нехватки топлива я использовал свои запасы, чуть позже пополняя их за счёт находок или трофеев.
Так же и три моих плавающих танка ушли в разведбат моей дивизии: это нужные машины, и подло их вот так хранить, когда они остро необходимы. Парни отлично их использовали, водные преграды им были не преграды, в разведку только на них и гоняли. Мои разведчики среди брошенной техники подобрали такие плавающие машины, особенно уважали Т-40, в батальоне их семь было, включая два от меня, плюс девять Т-38.
И вот когда в хранилище немного места освобождалось, я трофеи и собирал. У меня было два огнемётных: ХТ-26 и ОТ-133. Последний мощнее, но у первой машины, которую я и достал, было дублировано управление у командира: я мог с места командира-стрелка управлять танком, без необходимости перебираться с места на место, чего я, честно говоря, в таком состоянии точно сделать не смогу. А почему именно огнемётный? Так потому, что я желал сжечь этот вертеп.
Только бы сил хватило. Эх, не хотел я этого делать, а придётся, иначе не сдюжу. Достав аптечку из хранилища, уже готовые шприцы, я сделал два укола в бедро правой ноги, обезболивающее и стимулятор. Чтобы забраться на танк, пришлось доставать лестницу, была у меня и такая в запасе, лёгкая, алюминиевая. С гипсом-то я манёвренности полностью лишён, но кое-как поднялся, убрал лестницу и, открыв люк, стал с большим трудом спускаться в боевое отделение.
Танк был заправлен, боеприпас тоже на месте, чехол со ствола огнемёта я уже снял. Завёл оружие, запустил движок и, развернув бронемашину (а это сложнее, чем я думал, с одной-то ногой и одной рукой), повёл танк к управлению. Там, видимо, шла работа, стояли машины, возле которых курили несколько шофёров. Они с удивлением воззрились на меня, наблюдая за приближением грохочущей гусеницами техники, накатывающей на них под рёв движка.
Я развернул башню и начал расстреливать из пулемёта окна на первом этаже. К сожалению, градус подъёма не позволял достать до второго, однако я нашёл выход: подмял под танк одну легковушку, отчего нос машины задрался, и начал расстреливать окна и второго этажа. Расстреляв диск, активировал запальник и пустил первую струю в окна первого этажа. Тут на крыльцо начали выбегать люди (нет, не люди – полит работники), я пустил в них струю, и они заметались огненными факелами. Потом прошёлся и по второму этажу.
Убедившись, что здание ярко полыхает, я отъехал и, с трудом поменяв диск, расстрелял машины, спалив остатками огненной смеси все семь единиц автотехники, включая полураздавленную, после чего погнал дальше. Забавная ситуация: в прошлой жизни я мстил НКВД, так же спалив их здание, а теперь вот политуправление.
К несчастью для меня, как-то неожиданно быстро поднялась тревога, и началось моё преследование. Ещё и зенитчики, дежурившие на крышах домов, показывали, куда я двигался. Не уйду, это ясно. Приметив дом, в котором в прошлой жизни у меня была квартира, позже отобранная, я завернул в соседний двор. Там выбрался из танка, убрал его, накидку на себя, и, перебравшись в соседний двор, шмыгнул в открытую дверь подъезда, минуя управдома, стоявшего у въезда во двор и тревожно недоумевавшего, отчего по городу идёт тревога.
Весь в поту я поднялся на третий этаж. Здесь должна быть пустая квартира (в моей прежней жизни пустой была), а мне пересидеть надо. Пошарив правой рукой за чугунной батареей, я нашёл запасной ключ: когда-то я его случайно нашёл, пока недолгое время жил в этой квартире, подаренной мне государством. Открыв дверь и заперев её за собой, я с трудом дошёл до ванной, омылся, а то пот неприятно стягивал кожу, ну и воспользовался унитазом. Свет фонарика показал, что мочусь кровью. Ну, твари, это война.
Шатаясь, я добрался до гостиной, аккуратно лёг на диван, и меня вырубило. Действие лекарств уже заканчивалось, они здорово мне помогли, но сейчас будет откат. Пока я шёл до гостиной, подсвечивая себе фонариком с синим светофильтром, убедился в присутствии ровного слоя пыли: давненько тут никого не было. А свой след я посыпал спецсредством, чтобы собаки его не взяли и не нашли меня по нему. Поэтому и засыпал я спокойно.

Глава 11. Извинений не будет

А вот пробуждение было не самым приятным. Открыв глаза, я с удивлением увидел знакомый потолок: похоже, я снова нахожусь в той же самой палате, уж очень абажур здесь характерный, ни с чем не спутаешь. Был день, окно, похоже, было открыто, и до меня доносилось птичье чириканье.
Значит, нашли меня, пока я спал, и снова в больничку законопатили. И на этот раз наверняка часовых выставили. Хэ, раньше-то думали, что в таком состоянии я не сбегу, а я сбежал, так что теперь без охраны не обойтись.
А вот сожжение здания политуправления точно на меня повесят: тут ведь люди тоже не идиоты и легко смогут связать концы с концами. Ещё бы, кто у костоломов-политработников побывал? Полковник, командир танковой дивизии. Кто бежал из места содержания в эту огненную ночь? Полковник, командир танковой дивизии. Кто сжёг здание? Огнемётный танк. Где они бывают? В танковых дивизиях. Кто зол на политуправление? Полковник, командир танковой дивизии. Как видите, связать несложно.
Да и раз нашли меня, вполне могли определить по мне, что я имел дело с техникой: пусть я и помылся, но всё равно от меня должно было нести гарью и сгоревшим порохом. Эх, надо было полить себя одеколоном, все запахи бы отбил. Не догадался, да и неудивительно: сознание плавало, действие обезболивающего и стимулятора подходило к концу, хорошо вообще в ванную комнату зашёл.
Тут скрипнула дверь, и в палату вошла девушка в белом халате. На удивление красивое, белокурое и голубоглазое создание. Увидев, что я в сознании и изучаю её, она сказала нежным контральто:
– Доброе утро.
У меня в голове сразу возник список песен для её голоса. Не обращайте внимания, это профессиональная деформация после стольких лет работы композитором и поэтом. А девушка между тем спросила:
– Хотите пить?
– Да, можно, – прошепелявил я: зубов-то у меня спереди не было, почти все верхние, включая левый клык, выбили, как и четыре зуба внизу. Хорошо поработали, твари.
Девушка взяла стоявшую у меня в изголовье (видимо, там тумбочка) стеклянную поилку и дала мне напиться. А ничего, вкусная вода, хоть горло пересохшее смочил. А вообще, странно: я ведь и перед побегом попил воды из своих запасов, и потом в танке, и в квартире, так что вроде не должно быть такой сильной жажды.
Опустошив поилку, я спросил девушку:
– Сколько я был без сознания?
К счастью, общаться со мной медсестре не запретили, и ответ я получил:
– Сутки как вас привезли. Вчера у вас сильно поднялась температура, с трудом сбили, рана воспалилась от грязи и пота, чистили в операционной.
– Какой сегодня день?
– Двадцать второе августа. Я сейчас врача позову.
Девушка выскользнула из палаты, а я задумался.
Дата меня озадачила: это сколько же я в коме пролежал? Ну, допустим, после избиения я пару недель в коме провёл, то-то синяки такие жёлтые. Да и кто знает, как долго я был в застенках.
Мои мрачные размышления были прерваны людьми в белых халатах, которые, распахнув двери, вошли в палату.
– Как вы себя чувствуете, товарищ генерал? – весело спросил немолодой мужчина, видимо, врач.
– Я полковник, – с трудом проговорил я: из-за сломанной челюсти и отсутствия зубов разговоры давались мне нелегко.
– Ну что вы, вам генерал-лейтенанта дали и звезду Героя, все газеты об этом писали. Я сам зачитывался вашими рапортами об уничтожении немецких дивизий. Подумать только, в первый день войны одна советская танковая дивизия уничтожила целый немецкий корпус, сорок пять тысяч солдат и офицеров противника… Ну-с, давайте посмотрим вас. Конечно, вы сильно пострадали от бомбёжки; говорят, вы один уцелели, все вокруг вас погибли, машины в обломки, но вы чудом выжили. Хорошо, что удалось самолётом вывезти вас в столицу.
– Какая ещё к чёрту бомбёжка? Меня вызвали в Москву, а потом избивали в допросной.
Уф, у меня получилось сказать это внятно. А вот анимешные глаза врача и его свиты, которые это услышали, меня позабавили, их видом можно было долго любоваться.
Тем не менее врач быстро пришёл в себя и, чуть тряхнув головой, пробормотал:
– Были у меня подозрения, травмы уж больно характерные… Ладно, приступим к осмотру.
И они занялись мной, даже переворачивали, смазали в двух местах мазью, довольно вонючей, и, заявив, что мне нужен покой, наконец ушли. Хм, и даже вопроса о том, где я пропадал, не задали. Возможно, им запретили или они сами боялись, когда узнали, от чего я в действительности пострадал.
А ситуация, похоже, изменилась: вместо того чтобы забить, закопать и забыть, меня с чего-то вдруг решили чествовать. С чего бы это? Своё ко мне отношение они продемонстрировали вполне определённо, вон до сих пор всё тело болит, ну и у меня, в свою очередь, сложилось своё мнение о командовании РККА и политуправлении, и его теперь не изменишь. Никакими подачками в виде звания, да ещё генерал-лейтенанта, да наградами не сотрёшь произошедшее из моей памяти, не купишь моё молчание.
После осмотра та же белокурая нимфа с разрешения врача покормила меня манной кашей, на молоке и со сливочным маслом. Ишь, как балуют. Только рот широко не открывался: челюсть болела. Вообще, трубочкой должны кормить, а не ложкой. После завтрака (а было утро) я как-то быстро уснул. Ну, врач сказал, что сон – лучшее лекарство, так последуем его совету.

Когда я очнулся, то отметил, что уже наступил вечер. У окна сидел и читал какую-то книгу командир в знакомой мне форме – судя по шпалам, капитан НКВД. Он, видимо, краем глаза засёк мое движение, потому что тут же поднял голову от книги и поинтересовался:
– Проснулись? Это хорошо. Хотите пить?
Несмотря на доброжелательный тон, он ощупал меня цепким взглядом профессионала. Следователь, к гадалке не ходи.
– Пожалуй.
Особых претензий к ведомству Берии у меня не было, в этой жизни неплохо совместно работали. Он не из политуправления, и это главное. Но на документы взглянуть стоит, форму-то любой надеть может.
Капитан отложил книгу, сделав закладку (не люблю людей, загибающих страницы), встал и, взяв стеклянную поилку, аккуратно напоил меня. После этого он перенёс свой стул от окна к моей койке, сел на него и сказал:
– Разрешите представиться: капитан госбезопасности Марков. Я бы хотел поговорить с вами. Мы оба с вами понимаем, что случившееся – это досадное недоразумение. Вы очень сильно разозлили политуправление тем, что в своей дивизии приказали лишить политруков власти, запретили им лезть командовать и арестовали сотрудников политуправления своей дивизии, когда они с началом войны бросились спасать семьи. Вы разжаловали их и отправили на передовую простыми красноармейцами, и, разумеется, они затаили на вас обиду. Недавно на совещании в Генштабе высказали сильное недовольство вами. Когда ваше соединение оказалось в окружении с Могилёвом, вы разработали два плана: прорыв из окружения к нашим или поход на Минск с захватом города, освобождением пленных и организацией там обороны. В Генштабе вам приказывали выполнять второй план, однако вы выбрали первый.
– Секретность, – прошепелявил я. – Мои контрразведчики доложили, что у нас появился крот: немцы начали узнавать наши шаги. Скорее всего, это был кто-то из командиров недавно присоединённых частей, с высоким званием. Его искали. Поэтому официально мы выходили из окружения, а на самом деле я решил идти на Минск. Секретность была абсолютная, об этом знали всего пятеро, включая меня.
– Об этом нам было неизвестно, – задумался капитан.
– Что с моим соединением?
– Его принял маршал Кулик.
– Он же идиот, ему и роту нельзя доверить – погубит.
– Попрошу не оскорблять при мне прославленного маршала. Собственно, до Минска он и не дошёл, войска были рассеяны и разбиты, до сих пор из окружения выходят. Маршала эвакуировали самолётом. Недавно вышла из окружения ваша дивизия, командование которой принял полковник Соломин. Он и вывел из окружения почти тысячу человек и тридцать танков.
– Странно. Даже маршал Кулик, действуя согласно разработанному плану, смог бы выполнить задуманное. Возможно, агента не нашли, и он имел достаточно сведений, которые и передал немцам, что позволило им подготовиться.
– Маршал Кулик раскритиковал ваш план как недееспособный и разработал свой.
– А, ну да, о чём это я? Он же «гений» наступления.
– Ваша ирония мне понятна, но давайте не будем об этом. Вернёмся к сути дела. Никто ведь не знал, что вы собираетесь следовать приказу Генштаба, а потому на вас сильно осерчали. Даже товарищ Сталин в чувствах высказался на грузинском. Это и послужило сигналом к тому, что вас можно брать, никто не заступится. Политуправление через Генштаб вызвало вас в Москву, а когда вы пропали, было проведено следствие. Политработники тщательно скрывали свою причастность, пришлось штурмом брать здание, где вас содержали больше недели. Врачи говорят, вы чудом выжили, восемнадцать дней без сознания провели. Товарищ Сталин очень сильно осерчал и приказал разобраться. Виновные наказаны.
– Знаю я, как вы наказываете: пальчиком пригрозили, и всё на этом.
– Я понимаю, как вы злы на политуправление, но вам не кажется, что сжигать их – это уже слишком? Восемнадцать человек погибли, из них трое – артисты агитбригады, нанесён немалый материальный урон.
– Не понимаю, о чём вы. Последнее, что помню, как меня избивают в допросной. Это всё.
– Видимо, кто-то вынес вас из палаты, так как врачи сообщили, что самостоятельно передвигаться вы не можете. Вас обнаружили в пустой квартире. Соседка, живущая снизу, страдает бессонницей и, услышав постукивание и шарканье наверху, сообщила об этом управдому, тот проверил и нашёл вас. На тот момент вас уже искали, поэтому вернули в палату и выставили охрану от повторного похищения.
– Вы лжёте.
– Почему? – удивился капитан. – Всё так и было.
– Про моё освобождение лжёте. Знаком мне был один парень, которого обвинили в изнасиловании, хотя он этого не совершал. Его отец, поверив обвинениям, долго бил его по промежности сапогами, отбил всё. Потом-то разобрались… Так вот, у того парня яйца были размерами, как у быка, так распухли. Опухоль начала спадать дня через три после избиения, а исчезла через две недели. У меня чуть меньше, и опухоль спадает, но могу с уверенностью сказать, что били меня долго, и по самому сокровенному, и в последний раз не ранее чем четыре дня назад.
– Хм, верно. Избивать человека без сознания им было неинтересно, но приходили к вам в подвал, пинали: вдруг очнётесь? Вас освободили за день до похищения из этой палаты.
– Ясно. А Мехлис что? Он был в допросной, когда меня бить начали.
– Это невозможно, товарищ Мехлис был в другом месте.
– Что видел, то и говорю. Своим глазам я верю больше, чем вашим лживым словам.
– Кстати, об этом, товарищ генерал. Сами понимаете, что произошедшие события неприятны, но о них нужно молчать. Сейчас война, не до обид. Попрошу подписать акт о неразглашении.
Когда он подал мне акт, я харкнул на бумагу. Получилось не очень, больше на гипс на груди попало, но и бумагу зацепило.
– В следующий раз я за такие предложения в рожу тебе плюну.
– Не то чтобы я этого ожидал, но получил ещё на руки приказ о молчании. Вот он.
Он дал мне изучить бумагу, подписанную Шапошниковым и Жуковым, после чего убрал приказ в свою планшетку и поинтересовался:
– Свежие сведения по фронтам хотите знать?
– Нет, ничего нового я не услышу. Немцы наступают, наши бегут.
Видимо, я попал в самую точку.
– Выздоравливайте, – чуть помедлив, сказал капитан и неожиданно спросил: – А что стало с тем парнем, избитым отцом?
– Разорвал с семьёй все связи, сменил фамилию и жил самостоятельно. Правильный паренёк.
Капитан кивнул и, козырнув, пошёл к двери. Я провожал его взглядом и вдруг задал вопрос:
– Только здание политуправления сгорело? Больше ничего?
– Да, только здание сгорело, – сразу насторожился он, напряжённо изучая меня и не торопясь уходить. Но я уже закончил разговор и задумчиво изучал потолок.
Дверь закрылась. Я глянул – капитан уже исчез. Ну, намёк я ему дал, что это ещё не всё, пусть думает, кто следующим будет.

Потянулись дни. Я постепенно восстанавливался, опухоль спадала, яйца уменьшались. Врачи вполне справно работали, часто заглядывали ко мне. Вставать мне не разрешали, а лежать на спине, зарабатывая пролежни, не хотелось, приходилось на правый бок поворачиваться, осторожно, из-за рёбер. Газеты я получал и примерно представлял, что происходит, хотя, конечно, сведениям в газетах, прошедших цензуру, веры нет.
После моих действий под Минском и Могилёвом немцы с сильным запозданием всё же вышли к Смоленску. Месяц шли городские бои, но в конце сентября, окружив там две армии, немцы пошли дальше и захлопнули огромный котёл вокруг киевской группировки советских войск. Юго-Западный фронт практически полностью оказался в котле, и дорога на Москву стала свободной. Крым блокировали, на перешейке шли бои. История как-то не особо поменялась, хотя немцев мы набили больше, они использовали все свои резервы и были истощены. Поэтому, думаю, им не хватит сил дойти до Москвы.
Мне сняли гипс и разрешили ходить с палочкой, но до выписки было ещё далеко. Неделю назад я посещал стоматологический кабинет, теперь у меня железные хваталки, но покрашены жёлтым, под золото. Повреждения щёк изнутри уже заросли, теперь хоть мясо есть можно, только мягкое, челюсть-то сломана была. Мне теперь долго на мягкой пище жить: супах, кашках, мягких фруктах.
Забавно было троллить врачей и медсестёр. Когда утром на следующий день после ухода капитана дежурная медсестра зашла проверить меня, на моей тумбочке стояла корзина с южными фруктами: дыня, небольшой арбуз, мандарины, персики и виноград. Я сделал удивлённое лицо: мол, откуда мне знать, что там в изголовье? Я не вижу. Вслух поблагодарил бойцов, что заботятся о своём командире, и угостил медсестру. С тех пор раз в две недели появлялась новая корзина. Я не жадничал, угощал девчат.
Сегодня было пятнадцатое октября. После обеда, в больничном костюме, накинув на плечи шинель, я ходил по осеннему парку, раскланиваясь с другими пациентами. На ногах – обрезанные валенки, на галоши похожи, но гулять можно, дорожки сухие. Листья уже пожелтели и почти все опали, ветра нет, но холодно, изо рта идёт пар. В принципе, для прогулки самое то.
Тут меня и нашли два армейских командира в шинелях, все перевитые ремнями, капитан и лейтенант.
– Товарищ генерал, – козырнул один. – Нам приказано доставить вас в управление.
– Вам приказано, вы и выполняйте, а я гуляю.
Я уже неделю учусь заново говорить: привыкнув шепелявить, как-то не сразу перестроился, заимев искусственные зубы. Да и после того, как мне их установили, я дважды посещал женщину-стоматолога: некоторые места царапали язык и щёки. Она убрала проблемы, сейчас пока нормально. Хотя, как я уже говорил, есть жёсткое не рекомендуется.
Развернувшись, я продолжил прогулку, приготовив на всякий случай пистолет: если что, буду стрелять на поражение. Но к кобурам командиры не потянулись, а пошли за мной, и капитан пытался мне объяснить, что, мол, ему приказали и он должен выполнить приказ.
– Смирно! – гаркнул я, обернувшись к ним, и, когда они вытянулись, приказал: – Документы.
Изучил протянутые мне книжицы, похоже, настоящие. Армейцы, оба из Генштаба. Вернул документы и поинтересовался:
– Кто вызвал? Что надо?
– Мы не знаем, товарищ генерал. Дежурный приказал, мы и выехали к вам.
– Вот узнаете, тогда и приезжайте, с приказом. В последнее время я сильно недоверчив к таким вызовам. Свободны.
Как только я вернулся в палату, нарисовался знакомый капитан из ГБ. Два месяца я его не видел, с момента, как очнулся в палате после неудавшегося побега. У меня как раз процедуры начинались, к массажисту собирался, поэтому, открыв дверь и узнав капитана, я велел ему:
– Заходи. Только быстро давай, у меня процедуры.
– Вчера вечером был убит комиссар Мехлис. Крупнокалиберная пуля буквально разорвала его на части.
– Ай-яй-яй, – безучастно сказал я, покачав головой. – Какие ещё приятные новости есть?
– Товарищ генерал, я понимаю вашу ненависть к товарищу Мехлису, но проявите хотя бы чуточку сострадания.
– К человеку бы проявил, а к этому… Зачем пришёл? Только порадовать или есть ещё что сказать?
– Идёт следствие, и я считаю, что вы причастны к убийству комиссара. Да, у вас алиби, животом в туалете маялись, фрукты мыть нужно, но приказать исполнить такое задание вы могли.
– Будут доказательства – приходи, а сейчас пошёл вон, – велел я, а когда он взялся за ручку двери, спросил: – Только Мехлис, больше никто?
– Товарищ комиссар стоял на широкой лестнице с товарищами маршалами, Ворошиловым и Тимошенко. Пуля, разбив витражное стекло, попала в комиссара, забрызгав всё вокруг, и вылетела через другое окно, с другой стороны здания. Мы нашли пулю, с трудом, но нашли. Это была пуля калибра двадцать миллиметров, патрона неизвестного образца, эксперты ещё изучают.
– Свободны, капитан.
Вообще, это было финское противотанковое ружьё. По причине малого количества они применяли их против нашей бронетехники в Финскую эпизодически; к началу этой войны их было уже немало в финской армии. Это было ружьё из прошлого мира. Я изменил приклад, поставил мощную оптику. Ствол новый, работал с ним по бандеровцам. Очень морально тяжело, когда человек рядом взрывается кровавыми брызгами и ошмётками. Хотя бандеровцев людьми называть – это против природы пойти.
И вот, оно снова пригодилось. Ну, и намёк всем вокруг, что все мы люди, все умереть можем. Нарываюсь? Ну конечно, нарываюсь, и осознанно. Я подготовился: пару раз с животом маялся для виду, пришлось в туалете посидеть для алиби. И в день акции, зная про совещание в Генштабе, я сообщил, что снова живот прихватило, успел сбегать, пристрелить гада и вернуться. Меньше часа потратил. А то, что я ещё не закончил, это факт. Рожи тех, что меня на аэродроме встречали, тех, что били, я запомнил, буду искать. Ни одно дело, даже благое, не должно оставаться безнаказанным.
Скорее всего, посыльные из армейцев приходили за мной именно по этой причине: кровавый душ маршалам не понравился, им указали, кто может быть виноват, вот и вызвали. Странно, что конвой не отправили. Почему нарываюсь? А чтобы меня убили. Вот такая простая причина. Второе перерождение дало понять, что есть шанс и на третье, а я не хочу жить инвалидом: отбитые внутренности, восемнадцать переломанных костей, зубы не мои, задыхаюсь, пройдя десять метров, частые головокружения. Существовать в таком виде я не хотел.
Ладно хоть импотентом не стал, месяц назад заработало, а вот смогу ли я иметь детей, теперь уже и не знаю. В прошлой жизни мне повезло, пятерых настрогал: четверых от Светы и Лары и одного от законной супруги. И всё равно, пусть я выздоравливал и с каждым днём становилось легче, я хотел молодое тело.

Глава 12. Новый шанс

К слову, месяц назад прискакала бывшая супруга Никифорова, без дочки, делала намёки на возобновление отношений. Ага, от полковника сбежала, генерала ей теперь подавай. Наглая особа. Послал её, больше не появлялась. Тем более некоторые медсёстры оказывают тут интимные услуги, больница-то не простая, для высших сановников страны.
Я твёрдо решил уйти на перерождение, но не могу сам себе пустить пулю в лоб, что-то останавливает. Чуйка шепчет, что неправильно это. Боюсь, если сам себя убью, перерождения не будет. На войну уехать и подняться на окоп, дав шанс немцам? Возможно и так. Но это если меня признают годным к службе. В принципе, могут, с ограничениями, но это уже комиссия врачей будет решать.
Вернувшись из процедурной (каждая мышца болела, все их отработала женщина-массажист), я обнаружил у палаты знакомого капитана, лейтенанта с ним уже не было. Капитан козырнул и протянул мне приказ за подписью Шапошникова.
– Ждите, – велел я и отнёс приказ лечащему врачу, всё-таки он тут главный. Но врачу уже сообщили, и он дал добро, только велел передвигаться осторожно и не перетруждать себя.
Вернувшись в палату, я обнаружил на койке генеральскую форму, которая обычно висела в шкафу. Эту форму, к слову, я ни разу не надевал: считал, что права не имею. Кто бы там что ни говорил, документальных доказательств того, что был повышен в звании, я на руках не имел. Поэтому достал из хранилища свою сильно потрёпанную форму полковника автобронетанковых войск. У меня всего две формы и было, полтора месяца воевал, меняя их; в одной меня взяли политработники, и она куда-то делась со всеми наградами, а вторая была в хранилище, выстиранная и поглаженная, спасибо ординарцу. Жив ли он?
Я быстро надел утеплённое исподнее, потом свою форму, с трудом натянул сапоги (нагибаться больно, в рёбра отдаёт), фуражку, ремень без кобуры. Шинель не стал: она генеральская, я и носил её, накидывая на плечи и не застёгивая, потому как ничего другого не было.
Когда я вышел в коридор, капитан, флиртующий с медсестрой, обернулся и удивлённо протянул:
– Товарищ… полковник? Товарищ генерал, вам же форму выдали?
– Капитан, ты документы видел, по которым мне давали звание генерала?
– Нет, не видел.
– Вот и я не видел. Чужую форму носить не имею права. Едем, я не хочу опоздать на ужин.
На выходе капитан, сняв шинель, предложил её мне (не так он и безнадёжен), и я, накинув её на плечи, прошёл к машине и сел на заднее сиденье. Зябнувший во френче капитан сел спереди, и шофёр повёз нас к зданию Генштаба.
Дежурный на входе с недоумением посмотрел на мою форму. Ну да, потрёпана, угольками от костра прожжена, да ещё отверстия от снятых наград: я с генеральской формы их не перекидывал, времени не было. Проверив записи в журнале, дежурный сообщил, что ожидает генерал-лейтенанта Никифорова. Однако вызвал своего помощника, который сопроводил меня на второй этаж и, открыв дверь, громко сообщил:
– Генерал-лейтенант Никифоров.
Постукивая тростью, я вошёл в большой зал, где находились с десяток старших командиров. Я здесь, похоже, всех младше по званию: ни одного полковника, сплошь генералы. Среди них я рассмотрел и Соломина в форме генерал-майора автобронетанковых войск, с новенькой звездой Героя и орденом Ленина. Соломин смотрел на меня во все глаза, он явно не узнавал меня. Ну ещё бы, на лице – багровые шрамы, нос вправляли, но выровнять не смогли, золото вместо белых зубов, горькие складки, залёгшие в уголках губ, и совершенно седая голова.
Пока я, постукивая тростью и подволакивая левую ногу, которая плохо гнулась, подходил к столу, на котором были разложены карты и приказы, все молча на меня таращились.
– Почему вы не в своей форме? – наконец негромко спросил Шапошников.
– Приказа на присвоение мне очередного звания не получал, я полковник покуда.
– Не довели до вас? Скорее всего, планировали сделать это позже, в торжественной обстановке.
– Это всё, конечно, интересно, но хотелось бы узнать, зачем вызвали инвалида? Фёдор Иванович, здравствуй, поздравляю с генералом, молодчина.
– Как же это так? – Соломин сглотнул, глядя на меня. – Бомбёжка?
– Какая там бомбёжка, забили в допросной…
Договорить мне не дали, перебил маршал, недовольно глядя на меня.
– Под Москвой формируется резервная армия, которой хотят назначить командовать вас. Генерал-майор Соломин назначается начальником штаба. Как нам сообщили, вы уверенно идёте на поправку и через неделю пройдёте медицинскую комиссию. Хотелось бы обговорить штаты…

* * *

Я очнулся с уже знакомой мне болью в избитом теле, но, несмотря ни на что, счастливо улыбнулся окровавленным ртом. Новое тело, новая жизнь. Снова послышался рёв моторов, и я опознал «лаптёжники». С трудом поднялся, отметив, что на мне командирская форма, почувствовал, что кто-то вцепился мне в галифе, и увидел девочку лет четырёх, которая отчаянно цеплялась за меня, запрокинув голову. Рядом без сознания лежала женщина со сломанной, вывернутой ниже колена ногой.
Закинув женщину на левое плечо, попой вверх, я подхватил на руки девочку и побежал прочь, спотыкаясь босыми ногами на траве. Позади остался пассажирский поезд, на который уже вновь заходили три немецких «лаптёжника». Бомбы они, похоже, уже использовали и сейчас проходили по составу пушками. Вагон, рядом с которым я очнулся, был разворочен, и, видимо, взрывом из купе выкинуло на насыпь прежнего хозяина этого тела, он умер, и произошло моё заселение. Выкинуло и других людей, вроде этой девочки с матерью.
Я отбежал в сторону, отметив, что тело мне досталось сильное, даже не запыхался. Присел, опустил девочку с матерью на траву и стал осматривать. Начал с девочки, крови на ней хватало. Осмотр показал, что она целая, только ссадин много, они и кровили. Я обработал их ваткой со спиртом, отчего девчушка забавно пищала, а после занялся её матерью. С ней всё было куда серьёзнее. Вправил ногу, накладывая лубки, заранее заготовленные в хранилище, осмотрел раны, вытащил щипцами осколки, наложил бинты.
Потом дал понюхать женщине вату с нашатырём, она очнулась и тут же обняла дочку, заливаясь слезами. А у меня вдруг резко заболела голова, и я тут же вырубился – память прошлого тела начала проявляться, становясь мне доступной. Ну-с, кто тут у нас?
Попал я в тело старшего лейтенанта Сергеева Михаила Ивановича. Двадцать пять лет, блестящий командир, в двадцать четыре получил звание капитана, стал командиром штаба стрелкового полка. Месяц воевал в Русско-финской войне. Служил на Севере, под Архангельском. Застукал жену с любовником: не ждали они его, на дежурстве был. Отметелил обоих так, что страшно взглянуть, убил бы, да соседи на шум набежали, оттащили. Дошло до командования, сняли шпалу, вернув кубари, и отправили переводом на западную границу, с глаз долой. Собственно, на новое место службы он и ехал.
Сейчас было ранее утро двадцать второго июня, начало войны. Точное время сказать не могу, наручные часы в купе остались, впрочем, как и ремень с кобурой. В нагрудном кармане только документы. Сапог тоже не было, спали же. Хорошо, старлей в форме спал, не боялся помять, а то сейчас, как многие другие, сверкал бы нательным бельём. Женщина с девочкой не его родственники, а просто соседи по купе. Сергеев – сирота, воспитывался в детдоме. Это хорошо. Хорошее попадание, мне нравится. И тело было крепкое: Сергеев тяжёлой атлетикой занимался, любил гирями играть.
Пора было очнуться, но вспоминалось, как я в это тело попал. Да там и рассказывать нечего. Вернулся из Генштаба, поужинал и вскоре в палате начал хрипеть и в судорогах биться. Врачи набежали, особенно запомнилось испуганное лицо моего доктора. Ну и умер. Отравили, к собаке не ходи. Очень напугал я небожителей в правительстве тем, что так просто могу убить из-за какой-то глупой обиды. Подумали, мало ли псих и других стрелять или заживо сжигать начнёт, вот и решили вопрос кардинально. Я бы так же поступил.
С полковником Никифоровым, честно скажу, мне не повезло. Знал бы, куда везут, всех бы там в асфальт закатал, но удар хорошо был поставлен, да ещё и в голову, а голова у меня – слабое место. После раны, полученной во время нападения бандитов, случались головокружения, а если сильно тряхнёшь, то и лёгкие боли. А после избиения я видел, как тревожился врач о том, чтоб не прожил я долго, несмотря на то, как старательно пытался он доказать обратное. Сломалось что-то у меня в организме, слабел. Вон форму старую надел, а она на мне как на вешалке: на два размера больше стала, так исхудал…
Очнувшись и открыв глаза, я аккуратно сел. Тело болело, нужно будет ещё осмотреть себя. Хорошо поваляло меня по насыпи, но, видимо, серьёзных повреждений всё-таки нет.
Наткнувшись на ясный взгляд девушки, возле бедра которой дремала дочка, я спросил:
– Как себя чувствуете?
– Уже лучше, спасибо. Вы не могли бы… вещи… из вагона, – кивнула она мне за спину.
Обернувшись через плечо, я увидел, что несколько вагонов горят, но наш пока нет, хотя пламя уже приближается к нему, и там суетятся люди, спасая что можно и вынося раненых.
– Сейчас, ждите.
Я встал, слегка пошатнувшись, и побежал обратно к нашему вагону, на ходу быстро осваивая тело. Да, соседям по купе с Сергеевым не повезло. Лишившись жены, а после и звания, он глушил проблемы водкой, так что уходил в вагон-ресторан и, возвращаясь в купе с амбре перегара, заваливался спать. Понятно теперь, почему в форме был, странно ещё, что сапоги скинул.
Пока бежал, осмотрел себя. Форма цела, запылилась, кровью чуть измазана, но само тело целое, не считая синяков и немногочисленных ссадин, но это так, проза жизни, заживёт.
Около нашего вагона суетились люди. Приметив, как один мужичок поднимает с насыпи кобуру с длинным ремнём, собираясь её открыть, и узнав ТТ Сергеева, я гигантскими шагами подскочил и рявкнул:
– Не хватай чужое!
– А откуда я знаю, что это ваше? – нагло заявила эта рожа.
Получив щепоткой пальцев тычок в солнечное сплетение, он пытался научиться заново дышать, а я тем временем забрал кобуру, проверил пистолет по номеру (Сергеева, точнее мой теперь) и, опоясавшись, застегнул ремень.
Потом нашёл и оттащил вещи девушки с ребёнком и свой чемодан, который тоже вылетел наружу, но не открылся. Часы разбились. Нашёл один сапог, а вот второго нет, ни снаружи, ни внутри. Странно, портянки вот, на месте. Намотав одну на левую ногу, надел сапог и пошёл искать дальше: без обуви тяжело. У меня в хранилище запас есть, но он тут немного не в тему: сапоги имеются, да размер не тот, есть ботинки егерей СС, на шнуровке, и даже размер подходит, сорок пятый, но ими я буду привлекать внимание.
В тридцати метрах от вагона, в траве, я нашёл второй сапог и надел его. Голенище чуть подрано, но это не страшно. Фуражку тоже сыскал, она не пострадала, отряхнул её от пыли и надел. Потом со всеми вещами направился к соседке с ребёнком. Мимо пробежал посыльный, молоденький боец, лет восемнадцати от силы, и сообщил мне, что у разбитого паровоза собираются все командиры и военнослужащие, какой-то полковник там командует. Ну, пусть и дальше командует, а мне соседку выручить нужно.
Согласно памяти Сергеева, ночью мы должны были пройти Барановичи, а значит, сейчас находились где-то между Барановичами и Кобрином. Места знакомые, дальше двину, согласно предписанию. Сергеева направили служить в 205-ю моторизованную дивизию 14-го мехкорпуса 4-й армии. Но прежде отправлю соседку с дочкой в тыл. Я решил, что это нужно сделать именно мне, взял на себя такое обязательство.
Вернувшись к соседкам, я открыл крышку фляжки и протянул девушке. Она сначала напоила дочь, потом и сама попила. Я же, открыв чемодан, достал оттуда планшетку и бинокль, повесив их на себя. Фляжку, которую мне вернула девушка, прицепил к ремню, там был чехол. Потом отошёл и сделал вид, что спрятал чемодан в кустах, а на самом деле убрал в хранилище. У меня там сорок две тонны свободного места: когда дрались в окружении у Могилева, особо пополнить было нечем, скорее сам отдавал.
Вернувшись к девушке, я сказал:
– Вы уж извините, что мешал вам нормально ехать. С женой развёлся, побил её с любовником, звание сняли за мордобой. Глупо было глушить проблемы водкой, сейчас я это осознаю, а раньше наплевать было. Тут рядом дорога, места знакомые, отнесу вас и постараюсь отправить подальше. Запомните: уезжайте как можно дальше. Через неделю немцы возьмут Минск.
– Война?
– Да, война. Вы говорили, муж у вас красный командир?
– Да, старший лейтенант, пограничник.
– Родные есть где?
– Родители мои, бабушка. В Туле живут.
– Тула – нормально, езжайте туда. А сейчас я вас на руки возьму, и пойдём.
Я посадил девчушку на плечи, мать её подхватил на руки, а сумку со своими вещами она прижимала к животу. Тяжеловато, но идти можно. Пришлось двигаться в обход поезда, с другой стороны от паровоза, где, как я видел, находились командиры разных родов войск и немного красноармейцев. Старший командир, махая руками, что-то говорил, похоже, задачу ставил. Ну его к чёрту, встречал я уже таких проблемных командиров, лучше бы пострадавшим помог. Я не один такой был, ещё несколько командиров также уводили свои семьи.
Перейдя через рельсы, я двинул дальше. Дорога была там, за посадкой, минут пятнадцать идти, я не так давно проходил по ней со своей дивизией, когда в прежней жизни громил тылы наступающих на Барановичи немцев. Как я отметил, люди с поезда, в основном гражданские, группками и поодиночке, пошли за мной: видимо, моя целеустремлённая гружёная тушка привлекла внимание.
Миновав берёзовую посадку, я под жарко палящим солнцем прошёл ещё метров триста по полю и бережно положил Наталью, как представилась соседка, на землю. Дорога была перегружена, столбом стояла пыль: к границе шли войска, а от неё – гражданские. Осмотревшись, я снял девочку с плеч, поставил рядом с матерью и стал ловить попутную машину. Но все они проскакивали мимо, даже не притормаживая.
Наконец, остановилась одна машина, полуторка с полуоткрытым кузовом с автобазы Кобрина, ехавшая как раз в Слуцк. Я попросил их взять раненую при бомбёжке женщину с ребёнком. Кузов был не пустой, там тоже сидели люди, но вместить Наталью с дочкой и их вещи смогли. Старший, сидевший в кабине, место своё не уступил, но хорошо хоть согласился взять. Пообещал высадить в Слуцке у больницы.
Прощаясь с девушкой, я настойчиво рекомендовал ей, как только врачи её осмотрят и наложат гипс, немедленно уезжать, потому что вскоре, уже через несколько дней, там будут немцы. Мои слова вызвали возмущение у сидевших в кузове людей, но полуторка уже тронулась и вскоре скрылась в пыли.
Поправив ремешок планшетки, я направился по обочине в сторону Кобрина, где располагался штаб моей армии. Надо было искать попутку, и я довольно быстро поймал её, с милиционерами в кузове, которые тоже ехали в Кобрин. В пути я поглядывал по сторонам: вдруг немецких диверсантов примечу? Зная их частые ошибки в обмундировании и вооружении, опознать их не так уж и сложно. Но нет, не попались: то ли мне не повезло, то ли повезло им.
К штабу меня, конечно, подвозить не стали, остановились на перекрёстке и показали пальцем, куда идти. Дальше полуторка покатила в одну сторону, а я с чемоданчиком пошёл в другую. Чемодан я достал ещё до того, как машину остановил: должен быть с вещами – они есть у меня. У водопроводной колонки наполнил фляжку. У штаба я отряхнулся от дороги, воспользовавшись щёткой, которую принёс мне помощник дежурного, а после вошёл.
Дежурный по штабу армии внёс информацию обо мне в журнал и отправил оформляться. Документы у меня были в порядке, о моём прибытии они знали, и я уже успел сообщить о расстреле поезда с воздуха.
Тут в коридор вышли несколько старших командиров, включая одного генерал-майора. Я его знал по прошлой жизни: по-глупому включили в расстрельную группу командиров Западного фронта во главе с Павловым.
– Кто такой? – с хмурым видом спросил у меня генерал.
– Старший лейтенант Сергеев. Переведён к вам с Севера в двести пятую моторизованную дивизию в качестве командира моторизованного батальона. Сегодня утром поезд, на котором я ехал, попал под налёт, я очнулся на насыпи, выброшенный наружу взрывом авиабомбы.
– Старлей?
– Разжалован из капитанов за драку с любовником жены. И жены лишился, и звания. О звании больше жалею.
– Ты же вроде из стрелковых частей переведён? Танки знаешь?
– Да, товарищ генерал, включая новейшие. Тактику боя изучал. В Финскую на танке повоевать пришлось: заменил убитого командира.
– Новейшие? «Три-четыре» знаешь?
– Да, обеих модификаций: с пушкой «Л-одиннадцать» и «Ф-тридцать четыре».
– Что скажешь по модификациям?
– С пушкой «Л-одиннадцать» говно полное.
– Лейтенант, не выражайтесь! – рявкнул один из полковников.
Генерал Коробков на некоторое время задумался, а потом приказал одному из полковников:
– Оформите Сергеева командиром сборного отряда и введите его в курс дела.
– Есть, – козырнул полковник и повёл меня за собой.
Я отдал документы, чтобы меня оформили, и, кстати, не в 205-ю моторизованную дивизию, а в 13-ю танковую, на должность заместителя командира первого батальона 60-го танкового полка. Вот такой странный выверт карьеры. Ситуацию прояснил полковник, начальник артиллерии армии. Отвечающий за танки в настоящее время отсутствовал, находясь в отпуске, и этот полковник тянул две должности.
Вот что я выяснил. Неподалёку расположилась дивизионная школа, где молодые танкисты нашей 30-й танковой дивизии проходили обучение. Моя задача – подготовить сборный отряд, по сути, один из резервов командарма. Рассчитывать на что-то серьёзное я не могу, максимум десяток сильно ушатанных танков и танкеток будут на ходу. Приказ в школу уже отправлен, технику готовят к маршу, заправляют и вооружают, грузят боеприпас.
Но главное не это. В 14-й механизированный корпус, а точнее в нашу 30-ю танковую дивизию, передали четыре танка Т-34. Вчера их как раз согнали с железнодорожных платформ и под чехлами перегнали в школу дивизии. Перегоняли командиры, которые хоть немного знали эти машины. Сейчас этих командиров нет, убыли в свои части. Поэтому моя задача, пока не будет отдан приказ выдвигаться, за счёт курсантов и инструкторов школы сформировать четыре экипажа и начать обучение на новейших танках, раз я их знаю. Ну, эта работёнка по мне.
Документы оформили, приказ на руки я получил. Выйдя из здания штаба, я двинул было прочь, как вдруг остановился и, поставив чемодан на землю, стал для виду копаться в планшетке. Моё внимание привлекли два командира, подкатившие на мотоцикле-одиночке. Один, поправляя форму, направился в штаб, дробно простучав по ступенькам каблуками сапог, а второй остался сидеть на мотоцикле, причём мотор был не заглушён.
Одного из этих диверсантов, а именно того, что вошёл в штаб, я знал: когда тут воевал, он прибился ко мне в дивизию под видом окруженца, но мои особисты быстро его вычислили, раскололи и шлёпнули. При захвате он, ловко работая ножом, ранил Трофимова в руку.
Поставив чемодан к стене, чтобы его не затоптали, я направился к мотоциклисту. Он даже обернуться не успел, как обмяк от удара ребром ладони по шее. Мотоцикл начал заваливаться набок. Подхватив мотоциклиста под мышки, я положил его на землю, а мотоцикл поднял и, заглушив, поставил на подножку.
– Лейтенант, в чём дело?! – грозно пробасил подошедший ко мне батальонный комиссар.
– Немецкий диверсант. Посторожите его, я за вторым.
Забежав в штаб, я спросил у дежурного в звании капитана:
– Сейчас лейтенант НКВД зашёл, куда направился? Это вражеский диверсант.
– К секретчику. Вторая дверь слева, – ответил капитан, держа у ушей две телефонные трубки.
Рванув к двери, я выбил её плечом и обнаружил в кабинете две тушки: один, видимо секретчик, лежал на полу, а немецкий диверсант сидел на нём верхом и душил его телефонным проводом. Нож лежал в стороне, видимо не успел использовать, выбили, поэтому справлялся подручными средствами.
Батальонный комиссар нёсся за мной. Я успел отступить в сторону, обходя парочку, а комиссар, споткнувшись, рухнул прямо на них. Хэкнули, похоже, все. Возникшая сумятица позволила мне носком сапога аккуратно тюкнуть диверсанта в висок. Дальше уже набежали особисты и контрразведка, обоих диверсантов утащили, одного из них, уже пришедшего в себя, допрашивали. Секретчика, в звании майора, увели в медсанчасть: у него было что-то с горлом, видать сильно сдавило проводом.
Меня опросили, и этого оказалось достаточно. Я вышел из здания штаба и подошёл к мотоциклу. Он был наш, новый на вид, модель Л-300, чёрного цвета. Я завёл его, закрепил свой чемодан на багажнике (второго сиденья тут не было) и покатил к дивизионной школе. Где она находится, мне подробно объяснили ранее, карту, правда, зажали. Семь километров всего.
Доехал быстро. На подъезде убрал чемодан и мотоцикл в хранилище и прошёл на территорию. Меня уже ждали, проверили документы, выдали новый комбинезон синего цвета и шлемофон. Я переоделся и отдал свою прежнюю форму: мне её постирают и сменят знаки различия – петлицы. У меня они красные, стрелковые, заменят на танковые, чёрного цвета. Фуражку тоже менять придётся.
Ну а потом старший командир, это был старшина Фролов, показал мне территорию школы и объяснил, что тут и как. В школе три командира: старший в отпуске, другой вызван в штаб корпуса, а у третьего сегодня выходной, и он не появился. Старшина отправлял вестового к нему по месту жительства – пусто, следы быстрых сборов, и всё. Тот командир женат, и я так думаю, что, скорее всего, семью отправляет в тыл.
– Наша дивизия вооружена лёгкими танками, в школе одиннадцать машин. Но на ходу только семь, остальные в строй не ввести: нет запчастей. Используем их как доноры. Да и эти семь ненадёжны. Четыре новых машины стоят там, под навесом. Как поставили вчера, чехлы поправили, так и стоят, только часовые сменяются на охране.
– Что ж, идём глянем.

Глава 13. Формирование группы

Мы направились к стоянке «тридцатьчетвёрок», я решил начать с них. Старшина вызвал четырёх курсантов, которые на плацу неподалёку отрабатывали строевую под командованием сержанта, и они стянули чехлы. Я показал, как их максимально компактно сворачивать и крепить на задней стенке башен танков.
Пока курсанты этим занимались, я осмотрел все четыре машины, запуская двигатели и наблюдая за приборами, и указал на ту, которую выбрал для себя. Две машины были радиофицированы, две имели только приёмники. Потом проверил, как курсанты закрепили чехлы: дёрнул – два отвалились. Приказал переделать при мне. Вот теперь крепко.
– Баки пустые, боезапаса нет. Где это всё? – обратился я к старшине.
– Так на складе, шесть грузовиков привезли, там и бочки с горючесмазочными.
– Какая техника есть у школы?
– Одна полуторка с шофёром, и всё. Есть мотоцикл, так на нём лейтенант Степанян в штаб корпуса убыл. Пока не возвращался.
На старшину как на танкиста я не смотрел: он тут завскладом, за материальную часть ответственен. Тот сержант, что на плацу молодёжь гоняет, ремонтник, на нём ремонт учебных машин. Чёрт, да их тут всего двое, старшина и сержант этот, ну, ещё повар на кухне и обслуживающий персонал из гражданских.
– Подготовьте всё необходимое, чтобы заправить танки и пополнить их боекомплектом. Сами также готовьтесь, подумайте, что с собой возьмёте. Выделяю вам четыре грузовых машины, шофёров подберите среди курсантов. Ещё одна машина сержанту, реммастерская, будет следить за состоянием танков. Пусть берёт всё необходимое для ремонта, включая запчасти, и отберёт себе парочку курсантов в помощь из тех, кто разбирается в технике.
– Товарищ старший лейтенант, а куда я? – растерялся старшина. – Разве я могу всё бросить? Тут же склады!
– Старшина, давай смотреть на вещи трезво. Приграничные войска сейчас ведут неравные бои, через сутки-двое они будут разбиты, завтра-послезавтра немцы будут здесь. Ты хочешь немцам отдать всё это имущество?
– Нет.
– Подготовь всё к уничтожению. Вот честно, я бы сам рад всё это сохранить, но подстраховаться должен. Не пригодится – хорошо, пригодится – у нас всё подготовлено. Всё ясно?
– Да.
– Выдам четыре грузовика, погрузите туда топливо для машин, снаряды, патроны и продовольствие. Палатки есть?
– Четыре взводных вроде есть, как-то завезли. Надо в списки глянуть.
– Бери. Жаль, полевой кухни нет.
– Котлы есть.
– Котлы? Бери. Повару скажи, что я ему отдельную машину выделю, пусть также готовится к отъезду. Составь список самого необходимого для автономного действия подразделения в отрыве от основных войск. И постройте курсантов на плацу, хочу с ними пообщаться.
Старшина передал приказ сержанту, и тот построил на плацу сотню курсантов. Младших командиров было мало, всего двадцать семь, да и те по большей части механики-водители. Командиров танков всего пятеро. Сержант (его фамилия была Мамедов), хорошо знавший курсантов, помог сформировать из них экипажи для рабочих машин.
Я также подбирал экипаж для своего танка. Взял крепкого парня в качестве заряжающего, стрелка-радиста, который хорошо знал пулемёт и рацию: был он радиолюбитель с гражданки, а пулемёт уже тут изучил. Выбрал и механика-водителя. Все трое направились за вещами, теперь они будут жить при танке и осваивать машину. Задачу я им поставил: заправить танк, разместить на местах боезапас, приготовить снаряды и диски снарядить.
Тут у ворот, где стоял часовой, тоже курсант, появились пять молодых лейтенантов с чемоданами у ног, явно из училищ. К воротам я не пошёл, здесь старшина за дежурного, вон он уже бежит из своей конторки, где поднимал записи по складам.
Спустя несколько минут старшина подошёл ко мне, за ним шли и все пять лейтенантов.
– Вот, товарищ старший лейтенант, направлены к вам из штаба армии.
Двух лейтенантов я опознал, видел их у здания штаба, когда диверсантов брал. И третьего тоже, с ним на одном поезде добирались и под бомбёжку попали.
Я взял протянутые старшиной документы и направления, изучил их и, осмотрев молодых танкистов, спросил:
– Кто новейшие танки знает?
Оказалось, никто. Их учили на БТ, Т-26, Т-28, танкетках. Стал опрашивать их, мысленно прикидывая, куда каждого можно воткнуть. В результате лейтенантов Бурова, Семёнова и Гелашвили я поставил на «тридцатьчетвёрки». Сначала хотел Бурова сделать командиром взвода из трёх танков – он мне показался основательным, степенным, что и потребно в командирах, – однако передумал. Сам буду командовать, заодно гляну, что за кадры мне достались. А вот лейтенантов Бичурина и Панова я поставил командирами взводов на Т-26: одному – три машины, другому – четыре.
Сержанта Мамедова отправил показать командирам машины: Т-26 стояли дальше, их стоянка находилась за складами. Старшине велел выдать новоприбывшим комбинезоны и шлемофоны, да и вообще всё, что полагается командирам. Сам отвёл трёх лейтенантов к навесу и лично показал, кому какая машина предназначена. Бурову, как и мне, досталась радиофицированная.
Пока командиры изучали танки, я стал направлять к ним курсантов, формируя экипажи. После этого у меня осталось ещё шестьдесят курсантов. Я разбил их на два взвода, назначив командиров взводов и командиров отделений: они будут мотострелками.
Проблема была с оружием: из наличного имелись двенадцать карабинов Мосина, две винтовки той же системы и три нагана. Я приказал с танков, не подлежащих ремонту, снять пулемёты и вооружить ими курсантов. Оказалось, пулемёты уже сняты, всего на складе у старшины было десять ДТ, и я велел направить по четыре пулемёта в каждый взвод, чтобы пулемётчики их осваивали.
Осталось провести экспресс-обучение управлению новейшими танками, рациями и пушками. А потом я заберу единственный грузовик в школе, шофёр его уже готовит, возьму отделение курсантов и поеду на большую дорогу. Буду грабить, отбирать автотранспорт. Он мне самому нужен, а беглецы и пешком от немцев уйдут, если повезёт.
Заодно проведу рекогносцировку. Немцы вроде должны войти в Кобрин двадцать третьего июня, это завтра, хочу устроить им засаду и побить на въезде. Это если нас куда-нибудь не дёрнут. Связь вроде есть, старшина проверял. Надеюсь, успею до обеда, повар обещал сварить борщ.
А бои вокруг идут страшные, немцы летают как у себя дома, наши ястребки мелькают, но мало. Нас, к счастью, пока не бомбили: видимо, немцы в курсе, что тут школа, и им это не особо интересно.

Время было пол-одиннадцатого, когда наша полуторка, пыля по полевой дороге, направилась к Кобрину. Я хотел встать между Кобрином и Брестом в надежде набрать хоть что-то. Со мной было отделение курсантов, всех их я вооружил карабинами, имелся также один пулемёт. В школе оружие осталось только у часовых, плюс девять пулемётов и штатное вооружение танков, оружие лейтенантов не в счёт.
Что я успел? Дал основы управления танками, показав их сильные и слабые стороны, проследил, как все бронемашины заправили и вооружили, начал тренировки экипажей новейших машин, как, впрочем, и старых танков. Поставил старшим Бурова, расписав ему, что необходимо сделать. У старшины были свои задачи, тоже готовится. Кстати, узнал от него, что на складе есть маскировочные сети, три тюка: завезли, чтобы обучать курсантов маскировке техники, но до уроков дело так и не дошло, не внесли их в расписание. Я приказал приготовить их к погрузке в первую очередь.
Полуторка качалась на неровностях дороги, курсантов, сидевших на лавках в открытом кузове, мотало, но держались крепко. Я торопился, о чём и сказал шофёру. До дороги перед Кобрином мы доехали за пятнадцать минут, это ещё быстро, в объезд города ехали, школа чуть за ним находится.
– Здесь останови. Встань на обочине. Машину разверни кормой в сторону Бреста.
– Хорошо, – кивнул молоденький шофёр. Он также из состава школы, недавно направлен сюда на службу. Пока ехали, я обучал его, что делать в случае налёта.
Покинув машину, я приказал командиру отделения курсантов построить подчинённых и, пока полуторка разворачивалась, стал ставить задачу:
– Товарищи курсанты, нам нужна техника. Большая часть военных автомобилей передана в народное хозяйство, но так как началась война, мы заберём эту технику для выполнения поставленной нам командованием задачи. Сейчас армейские грузовики используют для бегства в тыл. Не допустим этого. Работаем.
Выборочно проверяя идущие по дороге машины, мы смогли за час отжать семь грузовиков. С тремя я был прав, там сидели шофёры в военной форме, но вывозили гражданских. Их высадили и отправили пешком в город, а машины забрали. В каждую я сажал по курсанту и отправлял к расположению школы. С ними передал старшине записки, чтобы он эти грузовики загрузил топливом и снарядами.
Потом мы остановили две машины разных организаций. Они говорили, что вывозят имущество организаций, а при проверке выяснилось, что там были личные вещи. Разгрузили и отправили дальше, не пешком, сажали в другие машины.
На шестой машине ехала какая-то банда, двое сразу начали стрелять из наганов, одного курсанта ранили, поцарапав ему бок. Так как наш пулемётчик был наготове – сошки на крыше кабины, сам в кузове, – то сразу дал очередь по машине. Потом курсанты добили раненых. Наганы я забрал, в машине нашли ещё один револьвер и ТТ, а также ценности и деньги в банковских упаковках: сберкассу ограбили, что ли? Прибрал в хранилище. ЗИС был побит пулями, стёкла выбиты, но на ходу. Курсант, назначенный на него шофёром, отмывал машину и готовил её к выезду.
На седьмой остановленной нами машине ехали какие-то мутные типы. Проверил – не диверсанты, но машину забрал, после чего мы вернулись обратно. Всё добытое оружие я передал четырём командирам танков Т-26, у старшины нашлись кобуры для них. А ещё нас ждал обед: повар сварил отличный борщ и испёк душистый хлеб.
После обеда я распределил грузовики. Побитый пулями чинили, стёкла и запчасти были. В одном ЗИС-5 обустраивали реммастерскую, Мамедов взял себе трёх подчинённых, помимо шофёра машины. Пять грузовиков я отдал под загрузку топливом, снарядами и патронами и один выделил повару, он уже обустраивался в полуторке, грузил котлы, свои инструменты и утварь. Осталась одна полуторка, и, подумав, я и её отдал под загрузку топливом.
Десант из курсантов я повезу на танках, поэтому поставил Мамедову задачу наварить на броню скобы, чтобы можно было держаться. Показал, где и как, красиво не нужно, главное функционально. Пруты у него были, набрал себе курсантов в помощь, и принялись за работу.
Проверив, как идёт учёба (парни, все в поту, вкалывали после обеда), я велел старшине выдать всем курсантам, включая десант, танковые комбинезоны и шлемофоны: пусть себе носят, а иначе всё это сгорит на складах. Десант у меня будет в качестве пополнения: если найду целые танки, будет кого на них сажать, а с разбитых Мамедов снимет всё необходимое.
Убедившись, что всё идёт как надо, и выяснив, что связь уже два часа как не действует, я пешком покинул расположение школы, достал мотоцикл, мой утренний трофей, и покатил к Кобрину. Старшина сообщил, где неподалёку от города находятся разные склады, нужно выяснить на месте, где хранится стрелковое оружие, мне десант вооружить требуется.
Приехал в город. В здании, где ранее располагался штаб армии, пусто, все уехали, только ветер бумажки гоняет. В городе паника, все бегут. Мне удалось остановить два порожних грузовика ЗИС-5 из нашей 30-й танковой дивизии, гнали куда глаза глядят, но обрадовались командиру из своей дивизии. Оказалось, потерялись после бомбёжки колонны, вот и ехали в тыл, баки были уже почти сухие.
Я отогнал мотоцикл в переулок, убрал в хранилище и вернулся с десятилитровой канистрой бензина. Машины заправили, по пять литров в бак каждой, канистру мне вернули, и мы поехали на склад, где хранилось стрелковое оружие: один из шофёров знал, куда ехать. А на складе тоже паника, страшное это дело: интенданты сбежали, охрана тоже собиралась уехать, у них грузовичок был. Старший охраны младший лейтенант только рукой махнул: мол, берите что хотите. Они уехали, а нам пришлось самим сбивать замки.
Первым делом я взял ящики с СВТ – пятьдесят винтовок, потом пятьдесят наганов со всей положенной справой и пять ящиков с гранатами Ф-1. Ну и себе в хранилище запасов изрядно накидал, пять тонн свободного места осталось. Искал пистолеты-пулемёты, но ни одного не нашёл. Тут вдумчиво искать нужно, а не так, как мы. Патронов к винтовкам не брал, на складе школы запас солидный, закинул только три ящика с трассирующими патронами и три ящика с патронами для револьверов.
На другом складе я случайно нашёл пулемёты ДШК. Вот гады, немцы летают, колонны прикрыть нечем, а здесь две зенитки и три станковых – итого пять крупнокалиберных пулемётов. Мы подогнали к этому складу второй грузовик, пока порожний, втроём загрузили пулемёты в ящиках и все патроны к ним, сколько могли увезти. После этого я обошёл склады с канистрой бензина, поджёг, и мы покатили прочь, сзади уже всё серьёзно дымило. Рано, конечно, но всё равно склады уже брошены.
Расход топлива у гружёных грузовиков скакнул, но до школы хватило, хоть и впритык. Одна машина заглохла, когда уже ворота проехали. Пришлось шофёру бегать с канистрой к старшине, получать топливо.
Расформировав один взвод из десанта, я построил их и сообщил, что формируются пять пулемётных расчётов: три для станковых крупнокалиберных пулемётов и два зенитных. Командиров везде назначил, а дальше они уже сами себе в расчёты бойцов подбирали. Оба ЗИС отдал под установку зенитных пулемётов, Мамедову поставил задачу их установить. Пока курсанты вскрывали ящики и вооружались винтовками, экипажи танков получали личное оружие – тут работал старшина, получив от меня списки.
Кстати, ручные гранаты я велел сложить в гранатные сумки по десять штук и выдать в каждый танк, с выкрученными запалами. Приказал вкручивать перед боем, а после боя разряжать. Ну и остальным курсантам велел по одной гранате выдать, обучение с ними они ранее прошли.
А я, убедившись, что связи по-прежнему нет и посыльных тоже, снова покинул территорию школы и покатил на мотоцикле до дороги Брест – Кобрин. Нашёл две брошенные полуторки с сухими баками. Одну заправил, другую взял на буксир, жёсткая сцепка у меня была. Мне необходима была техника для взвода тяжёлого вооружения, это я про пулемётный взвод.
Когда вернусь, пора будет покидать расположение школы: хоть она и является второстепенной целью, рано или поздно налетят. Я приметил неплохое место для лагеря в роще рядом со школой. Будет посыльный – наблюдатель его засечёт. Вообще, на территории школы помимо основного состава работали шесть вольнонаёмных – пять женщин и мужчина. Женщины – на кухне, мужчина – писарем и делопроизводителем. Я их ещё утром отпустил по домам. Двое вроде хотели эвакуироваться, хотя все местные.
Вернувшись в школу, я узнал, что посыльного так и не было. Похоже, о нас забыли. Всё, переезжаем. Желание было острым, похоже, чуечка заговорила, но выехать смогли только через час.
Мамедов уже успел наварить скобы на броню танков (я проверил, неплохо получилось) и сейчас работал с зенитками – заканчивал с первой. Обе полуторки я передал во взвод тяжёлого вооружения; там уже собрали пулемёты, снарядили ленты. Назначил на машины кого-то из курсантов, благо их всех обучали вождению на школьной полуторке, и парни начали грузить своё имущество, пулемёты и боезапас.
Пока всё готовилось, я перегнал в рощу танки и часть гружёных машин. Ну, Т-26 сами доползли, печальное это было зрелище: выше двадцати пяти километров в час держать они не могли, стволы пушек если не в ноль расстреляны, то близко. Я сам изучал стволы, подсвечивая фонариком, нарезов почти нет. Хотя стволы хорошо почищены, это я определил быстро.
«Тридцатьчетвёрки» перегоняли своим ходом, для механиков-водителей это был первый опыт, до этого они имели дело только с теорией, а такой практический опыт – дело серьёзное. Перегоняли по одному танку, я сидел на месте стрелка и, наблюдая, комментировал, что механик делает правильно, а что нет. Расстояние вроде небольшое, три километра до рощи, но спуск в овраг, подъём, повороты, снова подъём – всё это давало необходимую практику. Командир и заряжающий на ходу учились заряжать пушку и крутить башню, наводя её на цель, – тоже опыт.
Курсанты ещё не испорчены ненужным опытом вождения Т-26, быстро привыкнут к новым машинам. Двое из четырёх механиков-водителей уже показали неплохие результаты, двое других чуть похуже, но тоже набирались опыта. Связь в танках работала как внутри, так и снаружи, это я про радиофицированные. Особо в эфире мы не общались: немцы эфир контролируют плотно, и я не хотел выдавать своё местоположение.
Когда закончили с зенитками, перегнали в рощу оставшуюся технику и переехали сами. Навели маскировку, я лично проверил и приказал поправить. Повар, получив трёх курсантов из десанта в наряды по кухне, развёл два костра и начал творить, ужинать будем тут. С котлами у него первый опыт, но он тоже нужен.
А тем временем продолжалось обучение и освоение техники. Экипажи четырёх новейших танков пока оставили свои машины, и я теперь учил других курсантов, в основном из десанта, всему, что необходимо знать по «тридцатьчетвёркам». Обучение пока теоретическое, но если в дальнейшем найдём такие машины, будет из кого формировать экипажи.
Отвлекли меня дважды: на мародёров и на ужин. Сначала наблюдатель засёк на территории школы неизвестных в гражданской одежде – похоже, мародёры. Я отправил туда старшину с отделением курсантов. На территории школы завязался бой, было слышно, как частят выстрелами наши «светки». Вернулся старшина гордый, на пикапе – легковой машине на базе эмки, Газ-415. Мародёров было трое, один начал стрелять из нагана по нашим, но не попал, его задавили огнём и уничтожили. Двое других сдались сами, им отвесили по пинку и прогнали прочь.
Стоит отметить, что оптики в моём сборном отряде было всего шесть единиц: один мой, от Сергеева по наследству достался; у одного из лейтенантов свой был, родители подарили по окончании училища; ну и четыре из состава имущества школы. Эти четыре я и распределил: два – командирам танковых взводов, один – командиру взвода тяжёлого вооружения и один – зенитчикам, чтобы за небом наблюдали. Как раз боец-зенитчик и был наблюдателем, засёкшим мародёров.
А вообще, старшим над обеими зенитками я никого не ставил, просто смысла не видел. Одну зенитку передал под командование старшине, эта зенитка будет защищать наши грузовики, наши тылы. Командиру второй поставил задачу защищать танки, будет нас сопровождать при движении.
Оба расчёта я обучал использованию этих зенитных пулемётов, так как они были им незнакомы, как и расчётам трёх других. Для них было новостью, что стволы тут хрупкие и бить длинными очередями нельзя, только короткими. За этим должны были следить командиры расчётов, и если наводчики лупят длинными, останавливать их.
Объяснил, как нужно бить по самолётам противника: когда в стороне пролетает, то на полкорпуса впереди, если атакует – прямо по нему, короткими очередями, постоянно поправляя прицел. В общем, учёба шла, справлялись парни. Молодые науку схватывали на лету. А я делился своим огромным боевым опытом.
Вопрос, почему мы стоим, а не лупим немцев, как другие, конечно, вставал, но я отвечал так: это решение командования, мы в резерве и ждём приказа. Поэтому дорога под наблюдением, как и школа. Я думаю, про нас просто забыли в суматохе. А если даже и нет и посыльный всё-таки был отправлен, то мог просто не доехать: дороги-то опасные, мало ли что могло случиться.
Вечером, собрав вокруг себя командиров, я начал делиться с ними своими планами на завтра:
– На дороге и в городе я общался с другими командирами. Вердикт такой: наши приграничные армии, по сути, уже разбиты и отступают под постоянными ударами вражеской авиации. То есть вокруг нас сейчас происходит огромная катастрофа. Слушая описания боёв раненых командиров, эвакуированных в тыл, я разобрался, в чём заключается ошибка. Всё просто: наш устав предполагает мало действий в обороне, в основном рекомендовано атаковать.
В этом и заключается ошибка. Немцы просто залегают и расстреливают наши танки и сопровождающих их стрелков. Потом добивают выживших, формируют колонны с пленными, отправляют их под охраной в свой тыл и идут дальше. Даже их пехотные части опасны для наших танковых подразделений. Я объясню, почему.
В штате каждого немецкого пехотного батальона имеется противотанковая батарея – от пяти до шести лёгких пушек в тридцать семь миллиметров. Вроде и немного, но в каждой пехотной роте – два-три противотанковых ружья, с двухсот метров пробивающих броню наших «двадцать шестых» насквозь. И пересидеть в подбитом танке не получится, и вести бой с места – тоже: на донышках пуль находится отравляющее средство слезоточивого действия. Вы сами в слезах и соплях полезете наружу, только бы вдохнуть свежего воздуха. Немецкие пехотинцы об этом знают и ждут этого, расстреливая наших танкистов, как только они появляются снаружи.
Наши «тридцатьчетвёрки» неуязвимы для такой тактики, да, но их в нашем четырнадцатом механизированном корпусе всего четыре в наличии, и вы можете наблюдать их своими глазами. Наш корпус вооружён только танками Т-26, немногими БТ и броневиками БА. Так и сточились наши армии в этих бессмысленных атаках. К слову, нашего механизированного корпуса, по сути, не осталось, одни ошмётки. Я согласен, что в некоторых случаях нужно проводить контратаки, но не постоянно же атаковать?!
Нам дана уникальная – да-да, именно уникальная! – возможность обескровить противника в обороне. По статистике, потери атакующих в три раза больше, чем у тех, кто сидит в окопах. У нас же уникальный в своей бредовости случай, я бы даже сказал позорный: это на нас наступают, а мы сидим в обороне и при этом несём потери в четыре раза большие, чем у наступающих немцев. Как так? А вот так, устаревший устав, который нужно срочно менять. Но большая часть командиров воюет именно по нему, и пока они будут по нему воевать, нас будут бить и гнать дальше, занимая наши земли… Тихо!
Да, товарищи командиры, фразу «малой кровью и на чужой территории» мог сказать только военный чиновник, мало что понимающий в военном деле, но его клич подхватили и, несмотря на абсурдность заявления, до сих пор держат за лозунг. Например, я знаком с маршалом Куликом – да, прославленный военачальник, известный всем герой Гражданский войны. Однако я смог составить своё мнение о нём. Как военный чиновник он ещё неплох, как военачальник – один сплошной ноль. Ему и роту нельзя доверить – погубит.
Как я слышал, Ворошилов тоже не блещет, и Финская, где мне довелось поучаствовать, это только подтвердила – полный разгром наших войск. Воевать научились уже под конец войны, но продолжить не дали, подписали позорный мир. Что писали в газетах – враньё. Я там был и видел всё своими глазами. У меня есть опыт, удалось повоевать под командованием маршала Ворошилова… и я не хотел бы его повторить. Стала известной фраза, сказанная маршалом при подготовке к атаке очередных позиций дотов, и звучала она так: «Снаряды экономить, бойцов не жалеть: бабы ещё нарожают». Я даже не знаю, кем нужно быть, чтобы сказать такое.
Вот маршал Будённый вызывает у меня только уважение. Отличный командир, под его началом я бы с удовольствием послужил.
Как вы знаете, мы находимся в резерве, я лично получил такой устный приказ от командира четвёртой общевойсковой армии генерал-майора Коробкова. В случае если приказов не будет или они до нас не дойдут, нам надлежит действовать на своё усмотрение. Так вот, изучив оперативную обстановку (информация достаточно верная, я проверял из разных источников), я решил встретить немцев в засаде и отработать новую тактику – бить их в обороне. По примерным прикидкам, в Кобрин немцы войдут завтра утром, возможно, ближе к обеду. Вот на подъезде к городу, замаскировав бронемашины, мы и ударим по колонне, выбивая и технику, и личный состав. Сигналом к открытию огня будет мой первый выстрел.
Чуть позже мы с командирами скатаемся на зенитных машинах к месту будущей засады и определим позиции для каждого танка, зенитки и станкового пулемёта… Да, лейтенант?

Глава 14. Первый бой и первое поражение

Сидевший на старой листве Буров, поднявший руку, опустил её и спросил:
– Товарищ старший лейтенант, а почему сейчас не перегнать танки и не подготовить засаду?
– О, правильный вопрос, молодец. То, что я вам сейчас сообщу, из советских командиров мало кто знает. Немцы постоянно контролируют передвижения своих войск с помощью авиации, поэтому их генералы знают не только, где находится даже их обычная рота, но и где находятся наши части, и направляют на их уничтожение необходимое количество войск. Наши же части, как слепые и глухие, избиваемые со всех сторон, вынуждены только пятиться. На нашу авиацию можете не надеяться: нападение было внезапным, вся мощь люфтваффе первым делом была обрушена на наши аэродромы, где наши самолёты стояли ровными рядами без всякой маскировки. Сейчас немцы полностью контролируют небо и безнаказанно бомбят наши части на земле, при этом разведка ведёт аэрофотосъёмку всей территории наступления.
А суть дела в том, что наши танки оставляют следы. Я не хочу, чтобы авиаразведчик, проведший съёмку, доставил плёнки, на которых немцы немедленно заметят, что появился новый след, который нам не замаскировать, и определят место нашей засады. Нет, мы подъедем днём, за час до появления немцев. Будет выслана разведка (для этого используем пикап), она нас и предупредит. Теперь вопросы…
А вопросов хватало, меня засыпали ими, и минут сорок я потратил, отвечая на них. А потом, взяв пикап и оставив за старшего старшину, поехал к месту будущей засады. Со мной ехали все командиры на трёх машинах и три курсанта в качестве разведчиков, которым повар выделил сухпайки.
По дороге мы часто видели идущих по полям и дорогам наших бойцов и командиров, разбитые части. Повсюду следы бомбёжек, непогребённые павшие. Уже чувствовалась вонь разложения: ещё бы, на такой-то жаре. Довольно тяжёлое было зрелище, но оно лишь подтверждало мои слова о том, что наши приграничные армии разбиты.
Двадцать пять минут – и мы на месте. Свернув с дороги, подъехали к посадке. Место удобное: до дороги триста метров, отлично видно окраину Кобрина, вот тут, с другой стороны посадки, чтобы от дороги нас не было видно. Я расписывал, кто где будет стоять, а один из шофёров нарубил топориком жердей, и их забивали на месте будущих стоянок. Я почти на полтора километра растянул будущую засаду. Командиры изучали свои будущие боевые позиции и прикидывали действия. Надеюсь, у нас всё получится. Многое зависит от случайностей.
Проскочив через дорогу, мы вернулись обратно, едва успев до наступления темноты. Уф, какой долгий день! Ведь только ранним утром я заселился в это своё новое тело, а столько дел уже переделал. Энергия бурлит, требуя выхода. Как хорошо быть молодым! Если сравнивать с телом полковника Никифорова – как небо и земля.
Что касается разведки, то курсанты на пикапе, отъехав километров на пять, должны были замаскировать машину в кустарнике и ожидать. Я выдал им свой бинокль, наказав: как увидят немцев – сразу на максимальной скорости к нам. Ну а дальше уже наша работа. Конечно, технику я выдвину не по приезде разведчиков (в этом случае мы не успеем занять позиции в засаде), а перегоню утром поближе к месту засады и, замаскировавшись, буду ожидать на позициях. Следы подчистим срубленным деревцем, которое будет волочить за собой замыкающая бронемашина. Ну, хоть так.
По прибытии я проверил посты охраны и дал отбой: завтра ожидается тяжёлый бой, пусть парни отдыхают. Время побудки назначил, дежурный по лагерю командир поднимет.
Уже засыпая у левой гусеницы своего танка, где экипаж расстелил чехол, я удовлетворённо подумал, что склады школы теперь практически пусты. Я посетил их после того, как мы покинули территорию школы. У меня же было свободное место, вот я и прибрал все снаряды и патроны к сорокапяткам Т-26 и к «тридцатьчетвёркам», не так много их и было. Забрал также остатки топлива, около шести тонн, плюс две тонны моторного масла в бочках. Ну и продовольствие, хотя его было совсем минимум: почти всё в грузовик ушло, до предела загрузили, на неделю моим бойцам хватит.

Я уткнулся лбом в мягкий, чуть пружинивший резиновый ободок прицела, наблюдая столбы пыли на дороге, где угадывались силуэты вражеской техники. До окраин Кобрина немцам оставалось с километр, как приблизятся, так и ударим. Экипаж моего танка на месте, напряжён и ожидает начала своего первого боя.
Бронебойный снаряд уже в стволе, заряжающий держит следующий снаряд. Механик-водитель при первом выстреле готов запустить двигатель и покинуть позицию. Стрелок-радист не у дел, поэтому он будет выкидывать через люк механика стреляные гильзы, чтобы мы не угорели от вони сгоревшего пороха. Заряжающему будет некогда, потребуется вести быстрый и точный огонь, его задача – выбить как можно больше вражеской техники, особенно танков, поэтому для экономии времени я и отдал такое распоряжение.
Понятно, что люки механиков расположены спереди и со стороны немцев, поэтому выкинут три-четыре гильзы и закроют, чтобы нам гостинец не залетел, а потом будем выбрасывать через верхний люк. Экипажам других танков я продублировал распоряжение.
Утром нас подняли вовремя, было ещё темно. Повар уже приготовил завтрак, покормил нас и начал сворачиваться. Выстроив колонну, мы двинулись в путь, грузовики остались на месте. К посадке мы прибыли уже когда рассвело, час находились в пути. Пришлось один танк брать на буксир: двигатель из строя вышел, слишком большой износ. Однако в засаде он участвует: дотащили на тросах и поставили в кустах. После боя бросим его, экипаж уже в курсе, перед уходом снимут пулемёт и прицел.
Разведчики на пикапе уже примчались, да не одни, с ними в кузове пятеро пограничников, вышедших на их позицию утром. Еле вместились в машину. Пикап я пока оставил пограничникам, будут у меня за разведку.
Успел с ними мельком познакомиться и с удивлением опознал старшего лейтенанта, который ими командовал. Так ему и сообщил, что видел его на фотокарточке с семьёй: это с его женой и дочкой я в поезде ехал. Тот обрадовался, стал выяснять по родным, а то ведь ничего не знал о них и тревожился. Я ему рассказал, что мы пережили налёт и что я отправил его семью в Слуцк на машине.
У старшины были свои задачи. Первая – скататься на территорию школы и, как только у Кобрина появятся многочисленные дымы (это будет наша работа), поджечь склады. Вторая – увести тыловую колонну в оговорённое место, где мы должны будем соединиться, это в двенадцати километрах от нашей засады.
Вы удивитесь, но никаких карт у меня до сих пор нет, ориентируюсь по крокам, что накидал старшина: он тут уже давно, два года, всё уже изучил. Он же подсказал отличное место для засады по дороге на Пинск, куда мы отходить будем. Сам не видел, но, выслушав описание, согласился со старшиной: вроде неплохое место. Там будет вторая точка для засады на сегодня. Потом всю ночь будем уходить прочь. Механики-водители, конечно, такой марш не выдержат, но их время от времени будут сменять командиры, им тоже нужен практический опыт вождения таких новейших танков.
Выглядывая в полуоткрытый башенный люк, я в бинокль, возвращённый мне разведчиками, наблюдал, как движется немецкая колонна. Дозорные на мотоциклах уже пять минут как в город въехали, там даже вроде началась пулемётная стрельба. И вот, когда время пришло, я вернулся на сиденье командира и, подведя прицел под башню танка Т-IV, их пятнадцать в колонне было, поставил ногу на педаль пуска.
Когда я перед боем расписывал действия каждого командира танка, то такие бронемашины, «тройки» и «четвёрки», поручил нашим Т-34, лёгкие танки и броневики – лёгким Т-26, а целью пулемётчиков с ДШК были броневики, бронетранспортёры и, главное, грузовики. Я выбивал здесь подвижный состав вермахта.
Десанту была поставлена задача работать по солдатам и офицерам. Вряд ли что выйдет – дальность высока, – но кого-нибудь да зацепят. Сигнал к отходу – красная ракета. В школе хватало сигнальных ракет и ракетниц, так что они были у всех командиров.
Подведя прицел под башню вражеского танка, где, как я знал, у него находилась боеукладка, я скомандовал:
– Выстрел!
Члены экипажа, как я учил, открыли рты, и я нажал на педаль пуска. Пушка, лязгнув затвором, громко хлопнула, выбрасывая дымившуюся гильзу, а заряжающий уже открывал затвор и подавал следующий снаряд.
– Горит, – сообщил я экипажу, а то они ничего не видели.
Немец остановился. Выбивая люки, изнутри факелами полыхнул огонь. Мой выстрел послужил сигналом к действию, и тут же последовал огонь всей засады. Я видел, как вспыхнули ещё пять танков – три лёгких и два средних. Шесть бронетранспортёров, дымя, остановились, грузовики горели.
Ведение огня продолжалось, и я снова скомандовал:
– Выстрел!
Нажав на педаль пуска, я поджёг вторую «четвёрку». Заряжающий знал, что пока нужно подавать только бронебойные снаряды, у нас их в боеукладке половина, а когда понадобятся осколочные, я сообщу, связь через шлемофоны действовала.
Двигатель урчал на холостом ходу, а посадка, где мы скрывались, уже была под огнём противника. Я видел, как торопились мои командиры, часто мазали, снаряды рикошетили от брони вражеских танков. Первый наш удар стал для немцев полной неожиданностью, но они быстро оправились и начали активно отвечать.
Мой танк тряхнуло, аж в ушах зазвенело – вот и первый рикошет по лобовой броне. Вот и второй, уже по башне. Разрывы осколочных снарядов по посадке. Стволов у немцев было ещё много. Я заставил полыхнуть восьмую «четвёрку», а потом через полуоткрытый башенный люк высунул руку наружу и пустил ракету. Всё, надо заканчивать: бой идёт уже не в одни ворота, я видел два дыма над посадкой – кто-то из наших горит.
Наши танки начали сдавать назад, покидая позиции, и уходить в низину за посадкой, а я прикрывал отход.
– Механик, десять метров вперёд.
Всю маскировку уже стряхнуло, и нашими выстрелами, и от разрывов немецких снарядов. Выбравшись из посадки, я повернул башню и велел заряжающему подавать осколочные. Правда, в стволе уже был бронебойный, я пустил его по девятой «четвёрке» и, как всегда, не промахнулся. Пока механик маневрировал, подставляя под удары лобовую броню, я пятью осколочными снарядами разметал орудия полевой лёгкой гаубичной батареи, которая уже развернулась и готовилась открыть огонь. Эти могут бед натворить.
Вокруг нас рвались снаряды, болванки рикошетили, несколько штук застряли в броне. Уничтожив гаубичную батарею, я двумя снарядами попал в немецкий грузовик с боеприпасами, отчего произошла детонация, и ещё двумя – по орудиям, повалив их. Пятый выпустил по машине с бочками в кузове, и не ошибся: это было топливо, полыхнуло красиво.
После этого механик начал сдавать назад. По пути мы подхватили десантников (это были наши) и, двигаясь, поглядывали, не остался ли кто из наших раненых. Подобрали ещё двоих, они руки подняли, привлекая внимание. Я их так и учил: ранило, не можешь идти – подними руку, чтобы тебя заметили. Раненых подняли на броню, и мы, выжимая всё, что могли, нагоняли своих. Раненых перевязывали на ходу, держась за скобы, я из танка подал бинты.
Теперь стоит ждать налёта: избиваемая колонна уже наверняка успела нажаловаться. А вообще, я не только вёл огонь, но и наблюдал за результатами работы других танков, ведя подсчёт. Так что, пока мы катили, на башне сидел заряжающий, крутил головой, особенно за небом следил, а я тем временем по памяти заносил данные в блокнот, чтобы чуть позже внести их в боевой журнал нашего сборного соединения. Потери тоже внёс, два Т-26 горели, причём сломавшегося среди них не было, так что ещё и его пришлось бросить.
Нагнав свою колонну, я обогнал её и встал впереди. Отметил, что осталось восемь танков, причём один снова буксировали на тросах. Но все четыре «тридцатьчетвёрки» были целыми, хоть и сильно побитыми. Ещё утром они были новыми, покрытыми свежей краской, а сейчас казались вышедшими из преисподней, не у меня одного в броне застряли болванки. От десанта осталось едва два десятка бойцов, от пулемётного взвода – два пулемёта. Досталось расчётам, хорошо их проредили, множество бинтов белело.
Зенитка и грузовики пулемётного взвода ждали в низине, пулемёты до них докинули на корме танков. И вот прилетели немцы, целая группа штурмовиков, я насчитал аж двенадцать штук: видимо, очень сильно немцы с дороги на нас нажаловались.
Когда штурмовики выстроились в круг и, включив ревун, стали падать вниз, одна зенитка сдержать такой вал, конечно, не могла, но её поддержали десантники из стволов винтовок и пулемётов. А танки и грузовики, покидая дорогу, вдруг все рванули в разные стороны, чем доставили значительные неудобства немцам: каждый танк приходилось бомбить отдельно, а он ведь не стоит, а вполне активно маневрирует.
Бомбёжка была страшная, но, к счастью, обошлось, потери мы не понесли, кроме пробитых осколками колёс грузовиков. Пятнадцать минут потратили, чтобы вернуть им ход. Даже зенитка осталась целой, хотя немецкие лётчики накрывали её первой. Ну, так она не стояла, а тоже перемещалась. В принципе, все остались при своём: и мы целые, и немцы, хотя два из них с дымами уходили, сам видел.
На воздушного разведчика я разозлился, а потому механик по моему указанию спустил танк в воронку кормой вниз, задрав передок, и я, прицелившись, пустил осколочный снаряд. Разведчик, находившийся на трёхкилометровой высоте (с двух его наша зенитка шугнула), рассыпался на конфетти. Прямое попадание. Выстрел произвёл впечатление на танкистов: они понимали, насколько он золотой.
Обойдя Кобрин, мы перешли дорогу и в нужном месте встретились с нашей тыловой колонной. Вид наших танков ясно свидетельствовал, что мы недавно вышли из боя. У одного Т-26 была пробита лобовая броня, пробоина размером с кулак, но двигался сам. Там погиб механик-водитель, его уже заменили.
Тыловая колонна ждала нас на опушке леса. Загнав туда же танки, я отдал несколько приказов. Пока экипажи пополняли боезапас и топливо, приводили в порядок технику, копали могилу погибшим, я делал записи в боевом журнале. Чуть позже пообедали щами, приготовленными поваром.
После похорон и обеда мы провели проверку и в целом готовы были выдвигаться, даже потерявший ход танк восстановили.
Перед выходом я построил всех, включая тыловиков, и сказал следующее:
– Товарищи командиры и красноармейцы. Недавно у нас был бой, первый и тяжёлый. Замахнулись мы на добычу, которая была нам не по зубам, но сильно потрепали немцев. Потери мы понесли немалые: три лёгких танка, один из них с экипажем, семь погибших и восемь раненых, восемь курсантов, пропавших без вести и также внесённых в списки погибших.
Однако и немцы понесли немалые потери. Хотя колонна по факту не была уничтожена, пустили мы кровушку противнику. Ведя огонь, я наблюдал за ходом боя и отмечал, какие потери несли немцы. По моим подсчётам, это двенадцать средних танков четвёртой модели, пять третьей и тринадцать второй, шесть пушечных броневиков, четырнадцать бронетранспортёров, пять десятков грузовиков и лёгкая гаубичная батарея. Это я перечисляю те танки, которые горели, а это значит, они уничтожены: после этого их только на переплавку. Подбиты, но могут быть восстановлены одиннадцать танков разных систем, три бронетранспортёра, два броневика, три десятка грузовиков. В людях, по моей оценке, около двухсот солдат и офицеров.
Хочу заметить, что самый значительный урон в этом бою нанёс немцам пулемётный взвод. Все грузовики и часть бронеавтомобилей на их счету. Выношу благодарность всем участникам боя. Но вместе с тем хочу заметить: слабо, товарищи, очень слабо. Нам не хватало количества пушечных стволов и опыта, будем нарабатывать.
Поэтому ставлю задачу: разведке покататься по дорогам, не попадаясь на глаза немцам, и поискать брошенную нашими отступающими войсками технику. При возможности взять языка: хочу знать, кто против нас воюет. Танкисты, готовьте машины, сегодня будет ещё одна засада. После этого всю ночь будем уходить к Пинску. Завтра – новая засада. Через полчаса выдвигаемся. Свободны.
Строй распался. Бойцы и командиры возбуждённо обсуждали услышанное: количество побитой вражеской техники их впечатлило, а ведь это я ещё принизил, записывая только то, что точно видел. Разведка на своём пикапе уже укатила, чуть позже и мы начали готовиться к выдвижению.
А авиация противника нас искала, новый разведчик постоянно висел в воздухе. Он нас и засёк, наведя на нас шестёрку «лаптёжников».

* * *

– Вроде тихо, – сказал я, разглядывая в бинокль окраины деревушки.
Мой заряжающий, лежавший рядом, задумчиво покусывал травинку, держа в левой руке цевьё СВТ. Всего за пять дней он из мальчишки-курсанта превратился в опытного фронтовика.
Наша сборная группа просуществовала ровно двое суток (причём день формирования я тоже считаю) и погибла утром двадцать четвёртого июня в местечке у села Иванова, недалеко от Пинска. Погибла глупо, погибла подло.
Тут вообще как история пошла? После засады у Кобрина мы двинули к Пинску. Дважды переживали налёты, потеряли один грузовик и танк Бурова: прямое попадание, экипаж погиб. Я взбесился и, сменив наводчика на зенитке, ссадил с неба четыре «лаптёжника», расстреляв и лётчиков, прыгнувших с парашютами. Однако, найдя отличное место для засады, авиаразведчик к тому моменту уже улетел.
Наши пограничники за это время нашли несколько брошенных единиц техники. Я отправил старшину с танкистами, и они пригнали два Т-26, БА-10 и три грузовика, все на ходу и без топлива. Тут же сформировали экипажи, пополнили всем, что нужно, и они участвовали в засаде.
Себе разведчики добыли два мотоцикла с колясками. Один был наш, брошенный без бензина, второй – немецкий: встретили из засады мотопатруль на двух мотоциклах, один расстреляли, второй захватили. Ещё и языка мне привезли, пусть раненого, но говорить мог. Да и карта у патруля была, уже легче. Никого не удивило, что я хорошо говорю по-немецки, единственный полиглот в нашем отряде.
А засада удалась. Крупную колонну мы пропустили: опыт боя у Кобрина дал понять, что нужно искать добычу себе по плечу. А вот чуть позже на дороге появилась моторизованная рота, усиленная пятью танками: три «двойки» и две «тройки». Убедившись, что дорога пуста, мы ударили, а потом вышли все три «тридцатьчетвёрки» и довершили разгром. Лёгкие танки тоже поработали.
Собрали трофеи. Я объяснил свою политику: убил врага – всё с него твоё, а если не тобой убит, взять с него – мародёрство. Так что многие прибарахлились: бинокли, планшетки, карты местности, пистолеты, наручные часы. Это была рота СС, две сотни немцев мы тут положили, пленных я не брал и своим запретил. Двадцать шесть единиц техники, если не считать трёх мотоциклов. Целого ничего не осталось.
Потом мы двинули по дороге и укрылись от воздушного разведчика в другом лесу. Я дал три часа на отдых, потом полночи мы двигались в сторону Пинска и встали на отдых в роще у села Иваново. Все устали, и отдых был необходим.
Там, на рассвете, на запах готовящегося завтрака, на нас и вышла группа окруженцев – сотня бойцов и командиров. Старшим был майор, командир стрелкового полка. Контуженый майор и принял над нами командование, как я ни кривился. Забрал наши припасы (всё сожрали), патроны. А утром, когда на дороге появились немцы, направил нас в неподготовленную атаку, а сам со своими стрелками бежал следом.
Начало колонны мы снесли, хотя потеряли при этом все лёгкие танки. Двинули дальше, круша всё, что видели, стрелки отстали. А тут одна наша «тридцатьчетвёрка» вспыхнула, потом вторая, и я заметил шесть работавших по нам самоходок «Артштурм». Маневрируя, я начал выбивать самоходки одну за другой, их лобовая броня не держала мои снаряды, тем более я сблизился с ними до трёхсот метров.
Колонну в пятьдесят единиц техники мы разбили: давили орудия, пушки, расстреливали солдат. У меня на счету четыре самоходки, шесть танков (их тут немного было) и около трёхсот солдат и офицеров. Мой танк подбили последним: обездвижили, сбив гусеняку, и почти сразу подожгли. Мы с заряжающим ничего, а вот мехвод и стрелок-радист сомлели: удар пришёлся по ним, окалиной от брони побило. Пришлось нам их вытаскивать, сбивая пламя с комбезов, и тащить в сторону.
Вещи я незаметно прибрал в хранилище, и мы засели в пшенице. К счастью, немецкие пехотинцы, идущие цепью, прошли мимо, и мы поползли по-пластунски дальше, буксируя своих контуженых товарищей. Я иногда поглядывал назад: немцы двинули на наших и смяли отряд майора, уцелевшее собрали, согнали около тридцати пленных (там и мои ребята были) и под конвоем отправили в тыл, после чего двинули дальше. У разбитой колонны остались работать похоронные команды и санитары.
Мы добрались до рощи, где оставались наши грузовики, и никого там не нашли: пусто, сбежали. Двинули дальше, шли по ночам, отсыпаясь днём. Нашли бы грузовик брошенный, поехали бы на нём, но не попадалось нам целой автотехники. Только вчера вечером я приметил в поле полуторку с открытым кузовом. Сходил, посмотрел – на вид целая, бак пустой. Залил литров пять и завёл, забрал своих. Со мной нас было пятеро: на нас выполз ещё один танкист из подбитых танков моей группы. Парни оклемались после контузии, сами уже ходили, но всё равно пока тяжело им было.
За вечер мы проехали километров тридцать, шугаясь всех облаков пыли на горизонте, и добрались до Слуцка. Объехали его и, найдя лес, встали на ночёвку. Посланный на разведку заряжающий сообщил, что нашёл брошенный пушечный броневик. Я решил сам сходить, пока готовился завтрак. С едой проблем не было, кормил всех из своих запасов.
И вот сейчас я с опушки наблюдал жизнь деревни. Неподалёку от неё, метрах в ста от околицы, на пустой полевой дороге стоял советский броневик БА-6 с закрытыми дверцами. Немцев в деревне не было видно, тихая деревенская жизнь. Однако чуечка говорила, что что-то не так.
– Собаки не лают, – заметил я, нахмурившись.
Сделали мы так: приметили, как трое мальчишек из деревни пошли к лесу, и перехватили их, от них и получили информацию. Немцы были, много, постреляли собак, переночевали и утром уехали. Броневик их не заинтересовал, хотя открыть его они смогли. Долго возились, пытались завести, но потом заперли.
Мы двинули в обратный путь. Я думал о том, что броневик неплохо бы прихватить, в хранилище он вой дёт, даже чуть места останется. И тут вдруг приметил тёмную массу в стороне. Это интересно. Велев заряжающему идти дальше, я сказал, что хочу ещё раз взглянуть на деревню и скоро вернусь.
Сбегал и глянул, что там спрятали в лесу. Закиданная уже пожухлыми ветками, там стояла редкая машина – пикап на базе эмки. Да, я помню, что был у нас такой трофей с мародёров, но там обычная машина, а тут вездеходная, цвета хаки. Даже модель помню, Газ-61-417. Хм, их вообще-то в этом году начали выпускать. Машина блестела новизной. Проверил на минирование – чисто. Проверил шильдики – сборка мая этого года. Новьё.
Бак был пустой, я заправил машину и завёл её. Громко затарахтел мотор, прогреваясь, но машина была в порядке. Заглушив, я убрал её в хранилище и сбегал к опушке – пусто. Бегом добрался до броневика, достал танковый ключ, открыл дверцы и осмотрел его. Пусто, даже замок с пушки снят и все пулемёты. Под передком – лужа масла: хана движку. Ну его. Рванул обратно, всё бегом, как раз к завтраку успел вернуться. Ну, это для нас завтрак, а тут вечер. Часа через четыре стемнеет, и мы двинем дальше.
Вернулся я со свёртком и пояснил:
– Заглянул в крайний дом, обменял на еду трофейные часы. Глянул броневик, под ним лужа масла, не на ходу.
Из свёртка я достал свежий каравай хлеба и солёное сало, тоже свежее, а также головку чеснока и лука, что вызвало у бойцов радостные возгласы. Пока один из них нарезал бутерброды, я проверил, как в двух котелках доходит каша. Кинул по паре кусочков сала в кашу, пусть будет для аромата. В третьем котелке кипятилась вода для чая.
Вдруг я замер и дал знак своим бойцам также замереть. Кстати, мехвод с пулемётчиком, наконец, отошли: говорят, слышать стали, звон в ушах прошёл. Прислушавшись, я понял, что по лесу кто-то идёт, и, похоже, в нашу сторону.
– Кто-то идёт к нам, – сообщил я. – Как бы не на дым от костра. Приготовить оружие. Сержант, присмотрите за кашей.
У меня, как я уже говорил, было четверо бойцов: мой экипаж, состоящий из курсантов-красноармейцев, и младший сержант, командир танка Т-26. У мехвода и пулемётчика лица были в оспинах от ранок: я чистил их от окалины, а потом обрабатывал зелёнкой. Вид у них тот ещё, но в остальном порядок. Что касается оружия, то у меня был пистолет ТТ, у мехвода и младшего сержанта Синицына – наганы, у заряжающего и пулемётчика – СВТ.
Бойцы приготовили оружие. Кто-то залёг за машиной, другой встал за дерево, а я ушёл в лес и, чуть пробежавшись, вышел неизвестному в тыл. Скривившись (не люблю политработников), я подошёл к нему со спины, и, прижав лезвие ножа к горлу, спросил:
– Кто такой?
Для него это явно стало неожиданностью, вон как дёрнулся в испуге, но ответил:
– Военный корреспондент редакции «Красная звезда» старший политрук Вилкомир. Двигался в четвёртую армию. Нас обстреляли из леса, машина сгорела. Водитель ранен, я нёс его, сколько мог, тут недалеко оставил. Мы не ели вторые сутки. Вы нам не поможете?
– Документы?
Я сделал шаг в сторону, убрал нож за голенище сапога и дал корреспонденту себя рассмотреть. Похоже, он не лгал. Взяв у него документы, я их внимательно изучил. Настоящие.
– Отбой! Свои!
Старший политрук выглядел как надо: полная чем-то планшетка, фотоаппарат на груди, горящий любопытством взгляд – корреспондент и есть. Возвращая ему документы, я услышал вопрос:
– Вы танкисты?
– А что, по комбинезону и шлемофону не ясно?
– А что происходит? Стрельба со всех сторон. Я немцев на дороге видел.
– Разбили у границы наши силы сдерживания. Внезапно напали – и вот, отходит четвёртая армия. Не бежит, огрызается, но отходит, сил сдержать не хватило. Мы бы тоже громили немцев, но к моему танковому отряду вышел майор, командир стрелкового полка, с остатками подразделения, а у нас так заведено: у кого звание выше, тот и прав. Вот и сгубил моих ребят в бессмысленной атаке. Все танки подбили, мой сожгли, еле выбрался. Ладно, товарищ корреспондент, дам вам двух бойцов, принесёте шофёра, гляну, что там с раной. А потом поедим, каша почти готова.

Глава 15. Бои местного значения. Арест

Отправив с политруком сержанта и заряжающего, я проверил готовность каши и стал собирать на стол. Пулемётчик стоял на часах у машины, поглядывал по сторонам, мехвод дремал: для ранбольных у нас послабления. Я расстелил чехол (это у нас стол такой), снял с костра котелки, в один, с водой, кинул заварки и чуть сахара, ну и начал всё размещать на столе.
Тут вскоре и бойцы с раненым пришли, неся его на плечах. Он в сознании был, но ноги у него волочились, сам идти не мог, ослаб. Положили его в стороне, я срезал тряпки, которые были использованы вместо бинта, и начал чистить рану – пуля навылет прошла. Почистил от мусора и грязи, попавших внутрь, а также и от гноя, а после перевязал.
Затем мы приступили к приёму пищи, а когда с едой закончили, я достал из кабины аккордеон, трофей с эсэсовцев, и стал наигрывать. Потом спел несколько песен. Мои парни уже привыкли, что на таких стоянках у нас бывает музыкальный час. Часовой поближе подошёл, политрук так совсем рядом устроился, что-то чиркал в своём блокноте. Раненый, после того как его покормили, уснул.
А спел я песни группы «Любэ», голос Сергеева просто изумительно был похож на голос их солиста, только заметно моложе, хотя вытягивать все нужные звучания я мог уже и сейчас. Спел «Ты неси меня, река», «Берёзы», «Главное, что ты есть у меня», «За тебя», «Комбат», «Улочки московские», «Не губите, мужики», «Давай наяривай», «А ну-ка, девушки» и «Самоволочку». Некоторые песни были переделаны. Парни слушали внимательно, впрочем, как и корреспондент, который ещё и в блокноте своём строчил.
Сергеев не пел, разве что командным рыком: ему медведь на ухо наступил, поэтому связки не разработаны. Я больше десяти песен за раз петь не мог, хрипеть начинал. Но постепенно разрабатываю и, думаю, через месяц смогу поднять до одиннадцати. Кстати, что удивительно, у Сергеева не только голос, как у солиста Любэ, но и внешность, очень похож. Был, теперь это всё моё.
До заката оставалось около часа. Я отложил аккордеон (пальцы устали, да и связки перетрудить не хочу) и велел переложить раненого в кузов машины: скоро выезжаем. Ко мне подсел корреспондент и попросил описать боевой путь моего сборного отряда. Бойцы ему уже похвастались, как мы немцев били, трофеи показали. Мне не жалко, рассказал, причём довольно подробно, даже боевой журнал дал почитать, корреспондент с него переписал информацию к себе в блокнот.
А в конце он уточнил по майору, комполка, чьи данные были в боевом журнале: мол, почему я считаю, что тот был неправ, ведь колонну немцев серьёзно побили, в боевом журнале были записи об этом, с перечислением уничтоженной техники.
Я и пояснил ему свои планы:
– Да понимаете, я немцев уводил к Пинску, они были на сто процентов уверены, что мой танковый отряд ушёл. А я планировал в ночь рвануть обратно к Кобрину, там аэродром, и встать в засаду, замаскировав технику в лесу. Немцы передвигаются быстро, и на нашем аэродроме вскоре разместилась бы авиачасть люфтваффе. В моих планах было уничтожить аэродром с самолётами и личным составом, раскатать его танками, но благодаря этому… майору план сорвался. Теперь мы битые окруженцы, выбираемся к своим. Думаю, к утру у наших будем, если что не случится.
Вот так мы с корреспондентом до самой темноты и общались. Он спрашивал о причинах наших поражений, я без прикрас объяснял, а на то, что он всё в блокнот пишет, не обращал внимания. Кстати, он нас пятерых сфотографировал при свете вечернего солнца у борта полуторки; говорит, снимок хороший должен получиться. Взял адреса родных, у кого были, обещал отправить.
А потом мы собрались, я, как обычно, устроился за рулём, и покатили прочь. Политрук ехал со мной в кабине, а бойцы – в кузове. Ехал я нагло, включив фары, а на вопрос, не заинтересуются ли нами немцы, ответил, что они наверняка принимают нас за своих. Иногда ехал и с выключенными фарами. Когда видел костры стоявших на ночёвке частей, объезжал их. На каждой возвышенности выходил и изучал в бинокль горизонт.
Карта закончилась, дальше по ней ехать не получится. Так я и катил наугад, пока нас не остановили. Хорошо, не немцы: на свет фар вышел боец, красноармеец. От него мы узнали, что тут сборный отряд, фильтр, а передовая находится в пятнадцати километрах, проскочили мы её. Вот мы дали, а?
Нас сразу отправили на фильтр, рапорты о действиях отряда я сдал, и майор-армеец, бывший тут за старшего, с интересом читал наш боевой журнал. Утром нас на нашей же технике направили к передовой: приказ отправлять танкистов в тыл и формировать из них новые танковые части ещё не поступил, и месяц ещё его не будет. А насчёт техники я не оговорился. Пока мы ехали, я останавливался у брошенной советской техники. Грузовики меня не особо интересовали, а вот броневики и танки – вполне. Трижды мы так останавливались, и трижды были находки.
Первая находка – БА-10, причём, судя по тросу у морды, его буксировали. Бензин слит, это видно. Я решил рискнуть, залил пять литров, и он завёлся с полпинка. Прицел на месте, пулемётов нет, снарядов нет. Броневик явно вёл с кем-то бой: я нашёл на полу две стреляные гильзы. В общем, я сделал вид, что в соседнем грузовике нашёл шесть канистр с бензином и пять ящиков со снарядами, и мы заправили его. Броневик я отдал сержанту, ему же дал своего пулемётчика в качестве мехвода – временная мера.
Больше у той брошенной техники ничего интересного не было, разве что два разбитых бомбами Т-26. Они подарили нам танковые пулемёты, которые мы установили на броневике, там же набрали снаряды и пулемётные диски с запасом. Только всё равно моя полуторка шла впереди, а уже за ней – броневик.
А потом снова находки у очередной брошенной техники. В хранилище ушли две новенькие командирские эмки, я их даже не проверял, обе были этого года выпуска, но почему-то чёрного цвета. Потом я нашёл ещё один броневик, но уже БА-10М, вот его забрал себе. Ему тоже требовалась заправка. В кузовах других машин я «нашёл» и бензин, и снаряды, и мы привели броневик в порядок. У него только курсовой пулемёт был снят, а башенный, спаренный с пушкой, нет. Теперь политрук сам был за рулём грузовика и вёз своего шофёра, а я с заряжающим и мехводом ехал на броневике.
Ну и третья находка – Т-26 в полном порядке. У него даже пулемёты были на месте, только баки сухие. Отправил своего заряжающего на место мехвода, залили бензин и покатили дальше. Вот так и выехали к посту. Мой броневик шёл впереди.
На фильтре мне быстро подобрали танкистов, так что и у танка, и у броневиков были теперь полные экипажи. Своего стрелка-радиста я вернул, как и заряжающего: привыкли мы друг к другу. Утром нас покормили, мы попрощались с корреспондентом, даже обнялись, и его с раненым шофёром отправили в тыл. Моя бронегруппа включала в себя четыре единицы техники: три бронемашины и полуторку. Нам даже подкинули бочку бензина (за это спасибо), она сразу ушла, зато баки теперь почти полные.
Приказ был получен, и мы двинули в сторону передовой. Вестовой туда уже убыл, предупредит, что мы подходим с тыла, а то не хватало ещё нарваться на дружественный огонь – такое бывало сплошь и рядом. Поспали мы всего три часа, пока нас не подняли на завтрак и для приёма пополнения; мало времени дали для отдыха, честно скажу, но ничего, крепимся.
Надеюсь, командир на передовой, которому меня переподчинили, будет нормальный, договоримся о совместных действиях. Если советов моих послушается, может, и продержимся. Правда, вряд ли долго: обойдут нас по сторонам, снова придётся линию выпрямлять. В общем, глянем.

* * *

Я наблюдал, как в глубине хвойного леса, по узкому оврагу, где вилась дорога, медленно ехали две советские машины: чёрная эмка и ЗИС-5 с бойцами. Наверху оврага всё заросло ёлками, что и позволило мне хорошо замаскировать оба моих броневика. Мы воюем уже девять дней с момента как вышли из окружения, медленно отходим, но немцев давим только так, и пехотные дивизии, и эсэсовцев моторизованной дивизии СС «Рейх».
И ведь не предупредишь этих неизвестных, кативших по дороге. Немцы уже были видны, ещё немного – и они встретятся лоб в лоб у ближайшего поворота. У меня здесь была организована засада, я специально сжёг мост, чтобы другой дороги не было. И открыть огонь прямо сейчас я не могу, рано: только передовые машины в зону засады въехали.
А вообще, дальше по дороге у меня стоял боец, который должен был остановить тех, кто будет двигаться навстречу немцам. Объяснение простое: машины вывернули на дорогу откуда-то с боковой развилки, причём где-то рядом: боец не так далеко стоял, в шестистах метрах. А эмку я узнал, как и бойцов. Моя бронегруппа усиливала изрядно потрёпанную 42-ю стрелковую дивизию нашей 4-й армии. Так вот, машина была командира дивизии, а бойцы – из комендантского взвода.
Что рассказать об этих девяти днях? С командиром 44-го стрелкового полка, входившего в состав 42-й стрелковой дивизии, мне повезло. Мы быстро наладили взаимодействие, в глупые атаки он нас не кидал, так и работали. Били немцев из засад, крепко били. Неподалёку дралась советская танковая дивизия, и её комдив требовал передать им нашу группу, но парни-стрелки крутились как могли и не давали. Два дня мы с ними активно били немцев в обороне, и у них была возможность оценить уровень моего опыта, а потому отдавать такого танкиста они не хотели категорически.
За девять дней у меня на груди появились орден Красной Звезды и медаль «За Отвагу». Кто ещё мог бы заработать за такое короткое время столько наград? Моему экипажу и другим парням моей группы тоже перепало, в основном медали. Орден был один, у меня, комдив 42-й лично меня награждал. Звание, правда, то же осталось – старший лейтенант. Но и так неплохо.
Мы отступали, побывали в окружении, еле выбравшись из него, но вместе с тем перемалывали немцев в обороне. Танков у противника тут было мало, в основном самоходки, против нас действовали пехотные дивизии. Один раз я устроил ночной рейд по тылам немцев. Потери они вряд ли большие понесли, но свою задачу я выполнил: расстрелял гаубицы и миномёты, уж очень они наших стрелков напрягали, ну и напугал серьёзно. Мало кто из немцев спал в ту ночь. Было немало пожаров и взрывов на складе боеприпасов. Когда я вернулся к своим, горизонт светлым был.
А на следующий день выяснилось, что мы в окружении. Что удивительно, за девять дней я не потерял ни одной боевой единицы. Танка нет, это да, но его ещё пять дней назад передали другому полку дивизии и заиграли, вряд ли я его теперь увижу. Сделают большие глаза и скажут: «Какой танк? Не видели мы никакого танка».
Сейчас мы находились на второй линии, где дивизия пополнялась и готовилась к боям. А меня комдив отправил на свободную охоту. Вообще, я сам напросился. Немцы мелкими группами просачивались через неплотную передовую, вот такие группы и были моей целью. Даже моторизованные попадались, как вот эта из дивизии СС. В группе, за которой я сейчас наблюдал в прицел, было одиннадцать единиц техники. Пять мотоциклов я не считаю: четыре умчались вперёд, а один осуществлял головной дозор.
Сегодня было девятое июля. Много времени утекло, много дел сделано. А сейчас я хотел полностью уничтожить эту моторизованную группу. Немцы рассылают их в наши тылы для дестабилизации, и ловить их непросто. У этой группы были два лёгких танка, самоходка «Арт-штурм», пушечный броневик, два бронетранспортёра и пять грузовиков. Уверен, в одном из них – батальонный миномёт и запас мин, немцы их всегда возят. Главное, выбить самое грозное оружие – оба лёгких танка и пушечный броневик. Что бы вы ни думали, самоходка на самом деле не так опасна, но она следующая.
Наконец, вся колонна тут, как раз и дозор на мотоцикле выехал из-за поворота, и я скомандовал:
– Выстрел!
Хлопнуло орудие пушки. Это вам не «тридцатьчетвёрка», тут тише, но рты всё равно открывали, привычку нарабатывали. «Двойка», которой снаряд, пробив боковую броню, попал в боеукладку, подпрыгнула и выдала мощный факел из верхних открытых люков. Рядом начала дымить вторая, а я уже бил по самоходке. Первым снарядом мне удалось пробить броню между катками, а второй поставил на самоходке крест: она загорелась. Рядом заполыхал броневик, который поразила моя вторая машина.
Пехотного прикрытия мы не имели, но мой стрелок-радист срезал мотоциклистов дозора ещё при первом выстреле и теперь бил по пехотинцам. Они покидали кузова, стараясь найти укрытия, но с этим было сложно: засада устроена грамотно.
– Осколочные, – приказал я.
Дальше работали осколочными снарядами. Я – по грузовикам и пехоте, экипаж второго – по бронетранспортёрам, которые пытались развернуться на узкой дороге и подставить под удар морду, там брони чуть больше. Я посылал снаряд за снарядом, сначала – в кузова грузовиков, потом – по обочинам, где залегли пехотинцы. Уйти на вершину или по дороге им не давали пулемёты обоих бронемашин, сбивая их с ног пулями.
Тут очнулись те, что были на грузовике ЗИС, отправили красноармейцев цепью осматривать разбитую колонну. Моя машина тоже, скинув маскировку, скатилась вниз, вторая осталась наверху, прикрывала. Тут был песок, и мы чуть не застряли, но, стронув лавину, оказались внизу и выехали на дорогу. Пушку повернули в сторону, куда укатили четыре мотоцикла, я о них помнил.
В эмке были два командира НКВД, майор и капитан, и ещё один политработник из особого отдела 42-й дивизии, я его знал. Покинув машину, я встал на дороге, у мотоцикла «Цундап».
– Мне нужен старший лейтенант Сергеев, – сказал майор.
– Сергеев – это я, – рассеяно ответил я, наблюдая, как сдаются эсэсовцы.
Значит, не всех побили, около десятка выжили, многие ранены. Это огорчало. Если бы не свидетели, всех бы кончили, но эти не поймут, я так думаю.
– Старший лейтенант Сергеев, вы арестованы.
– Майор, ты идиот? Арестовывать меня в моём подразделении? Ты серьёзно?
Подняв руку, я пошевелил ею. Дверца моего броневика тут же закрылась, он сдал назад и навёл пушку на незваных гостей. Значит, заряжающий уже перебрался на место командира. Второй броневик чуть подал вперёд, чтобы наклонить передок на склоне, а то мы находились в мёртвой для него зоне, и также направил на них бортовое вооружение.
Майор глянул на мою технику и как-то нервно сглотнул. Сняв фуражку, он вытер лоб ладонью и сказал:
– Неожиданно. Однако у меня приказ.
– Документы.
– Я проверял, порядок. Звонили из штаба фронта, подтвердили, – влез особист, но я так взглянул на него, что он невольно сделал шаг назад.
Документы действительно были в порядке, всё чётко, даже приказ на мой арест.
– И за что меня? За то, что немцев мало бью или за то, что мешаю бензин с керосином, потому что топлива постоянно не хватает?
– Наверху знают, за что. Моя задача лишь доставить.
– Полковника гонять в качестве обычного конвоира? Ой, что-то не верится.
– Лейтенант, соблюдайте субординацию.
– Вот что, майор, не отреагировать на приказ я не могу. Сейчас соберёмся и поедем к штабу сорок второй дивизии, а там как комдив решит. Вот сейчас немцев шлёпнем и поедем.
– Лейтенант, это военнопленные! – снова возмущённо взревел майор.
– Это военные электрики. Между прочим, они сотрудников НКВД и политработников в плен не берут, сразу расстреливают. Приказ у них такой.
Однако майор выполнить задуманное не дал. С пленными остались бойцы и машина, на которой они приехали. В кузов будут грузить трофеи, когда огонь затихнет, а то сейчас там патроны рвутся.
А мы двинули к штабу дивизии. По пути подобрали моего бойца, стрелка-радиста со второй бронемашины. Полтора часа добирались. В штабе к уничтоженной колонне сразу отправили две свободные машины и одного из командиров, подсчитать трофеи. Про четыре мотоцикла уже было известно, их ищут, передали информацию по ним в разные части и населённые пункты.
Комдив час висел на телефоне, но вердикт тот же: отправить меня под конвоем. Майор так и сиял самодовольством. Делать нечего, передал командование младшему лейтенанту, его выделили из командиров штаба, пусть осваивается, штаб охраняет. Ну а я в форме, той самой, в которой в поезде под бомбёжку попал, награды на груди, взял вещмешок и полез в машину комдива.
На машине мы добрались до ближайшей железнодорожной ветки, где стояли грузовые вагоны, но был один и для пассажиров. Вот на нём уже ночью мы и двинули в сторону Смоленска. С майором были лейтенант (капитан куда-то исчез) и два бойца НКВД, они и охраняли. А я спал.
Из Смоленска санитарным эшелоном мы отправились в Москву, потом – на Лубянку. И тут всё застопорилось. При моём оформлении все как-то вдруг напряглись, забегали, и уже другие сотрудники повезли меня в… Кремль. В приёмной долго ждать не пришлось, сопровождающий от охраны Кремля остался, а секретарь пригласил меня пройти в кабинет.
Сталин был не один, в кабинете присутствовал генерал Власик. Сталин глянул на меня из-под бровей – тревожный знак, – бросил вперёд газету и спросил с заметным акцентом:
– Кто дал вам право порочить честь Красной армии?
– Чтобы понять, о чём вы, мне нужно знать причину моего появления тут.
– Читайте.
Подойдя к столу, я взял газету. Эту заметку я ещё не читал. Газета была армейская, и в ней знакомый корреспондент описал всё, о чём мы с ним говорили, и привёл информацию из моего боевого журнала. Было также отмечено, что я отличный певец, поэт и композитор, и песни мои очень душевные (я говорил ему, что это мои тексты и моя музыка).
Пяти минут мне хватило для ознакомления. Я положил газету на край стола, рядом с собой, в надежде прихватить её на память, там была фотография со мной и моими бойцами у машины в лесу.
Взглянув на хозяина кабинета, я сказал:
– Претензий к корреспонденту у меня нет. Всё, о чём мы говорили, верно написал, даже без ошибок, ни слова не соврал.
– И то, что у Советского Союза армии нет?
– Она была в двадцатых. В тридцатых её с трудом, но тоже можно было так назвать. Сейчас армии нет. Есть сброд, одетый в военную форму, но во что его ни обряжай, сбродом он и останется. Они умеют красиво маршировать и говорить лозунгами – это всё, чему их обучали. Вон позорно продутая Финская под командованием безграмотных генералов чего стоит. Хотя генералов я зря ругаю, у них опыта нет, а вот у маршала…
– Хватит! – Сталин хлопнул по столешнице, встал со стула и начал прохаживаться по кабинету. – Вы говорили, что если бы вы были генералом, то всех немцев побили бы. Это так?
– Конечно.
– Вот что. Дам я вам генерала. И поглядим, как вы их побьёте.
– Да я не против. Но это серьёзная задача, поэтому у меня тоже есть условие.
– Вот как, условия ставите?
– Они необременительны.
– Говорите.
– После победы, нашей с вами победы, когда Германия капитулирует, я прошу отправить меня в отставку в тот же день.
Несколько секунд Сталин пристально смотрел на меня, после чего сказал:
– Меня устраивает ваше условие. Теперь послушайте меня. Я хотел дать вам дивизию, которую сейчас формируют из ополчения, но передумал. Получите полк.
– Товарищ Сталин, вы думали, я на передовой воевать буду? Нет, конечно. Мои бойцы и командиры, около миллиона, сейчас сидят у немцев в лагерях для военнопленных, вот я и буду их освобождать, формировать подразделения за счёт пунктов сбора трофейного советского вооружения и громить немецкие тылы, уничтожая гарнизоны, склады и прерывая поставки на фронт. Я там армию сформирую. Разрешите сформировать армию?
– Договорились. Бумаги и приказы вам выдадут. Приказ о присвоении вам звания генерал-майора автобронетанковых войск получите чуть позже. Даю вам двое суток на подготовку.
После этого мне указали на дверь, и я покинул кабинет. Сопровождающий повёл меня к выходу.
Любопытно ситуация повернулась. Вот уже чего я точно не ожидал. Похоже, Сталин такое странное решение принял прямо там, в кабинете, во время разговора со мной.
Меня отвезли в ведомственную гостиницу автобронетанкового управления. При заселении я попросил дежурного по гостинице найти адрес нужного мне корреспондента, если он тут проживает, конечно. Пообщаться хочу.
Он и нашёл, но другого. Я шёл из душевой и у двери своего номера увидел политработника, который как раз поднял руку и постучал в дверь. Значит, не сосед. Номер у меня на четыре койки, но три были свободными.
– Вы ко мне? – спросил я, подходя.
Политработник был в звании батальонного комиссара. Он полуобернулся, и в его глазах я увидел узнавание. Наверное, видел меня в газетах.
– Товарищ Сергеев. Вы-то мне и нужны.
– Я много кому нужен. Заходите.
Толкнув дверь, которая была не заперта, я прошёл в номер. После душа я был в халате, не местном, из моих личных запасов. Койку я уже занял, но отметил её только вещмешком, который бросил на одеяло.
– Товарищ Сергеев, я из отдела просвещения и радиовещания, Огафов Леонид Петрович. Товарищ Вилкомир, помимо того что является штатным военным корреспондентом, также работает и на нас. Он ищет музыкальные таланты, и уже несколько таких одарённых людей исполнили у нас свои песни. Гражданам понравилось, были повторы. О вас товарищ Вилкомир писал в самом восторженном тоне. Вы военный, фронтовик, и нашим гражданам будет интересно послушать, что поют на передовой.
– Мне-то это зачем? – спросил я, повесив полотенце и сев на койку.
– Ну, вы же военный. Не хотите прославиться?
– Да не особо.
– Хм… Может, сами что предложите?
Вопрос заставил меня задуматься. И сразу появилась одна идея, которую я и озвучил:
– Знаете, есть у меня желание. Товарищ Вилкомир написал обо мне статью, товарищ Сталин мне лично её показывал, но на руках у меня её нет. Достанете копии? Газета «Красная Звезда». Одна газета – одна песня. Десять газет хочу. Больше десяти песен всё равно исполнить не смогу: горло пока плохо тренировано, связки слабые, хрипеть начну, а фальшивить не хочу.
– Договорились.
– Да, договорились… Подождите. Ладно, я согласен исполнить свои песни, сегодня, потому как скоро отбываю на фронт. Но как идти? У меня кроме халата ничего нет: форму и нательное бельё я только что, перед тем как идти в душ, отдал в стирку.
– Время пока есть, схожу потороплю.
– Ладно, форма будет, но ведь должно быть прослушивание?
– Конечно, отдел цензуры вас прослушает и после решит, что можно исполнять, а что нет.
– А как я исполнять буду, если связки перетружу перед вашим отделом цензуры? Давайте так: пять песен перед цензурой и их же… А кому я там петь буду?
– По радио. Прямой эфир.
– Ну, пускай по радио будет. Так договорились? Но газет со статьёй всё равно нужно десять.
– Хорошо. Я сейчас всё решу и пришлю за вами машину. Шофёр Аркадий. Вас известят, чтобы вы спускались.
– Добро. Ах да, а что по инструменту?
– У нас большой выбор. У вас ведь аккордеон?
– Да.
– Есть несколько видов.
– Германские?
– Есть.
– Отлично.
Батальонный комиссар ушёл. Перед зеркалом на стене я пригладил ладонью волосы (а что, там ёжик короткий), лёг на кровать и сам не заметил, как задремал.

Глава 16. Радио, рыбалка и полёт

Разбудил меня стук дверь: принесли форму, чистую, выглаженную. Пока я крепил к ней награды, которые сам же и снял, перед тем как отдать форму в стирку, раздался новый стук. Я открыл, и горничная сообщила, что внизу меня ждёт машина. Я быстро собрался и покинул гостиницу.
Шофёр был Аркадий, я уточнил. На его старом рыдване – это был фаэтон со спущенной брезентовой крышей – мы покатили куда-то. А когда прибыли на место, меня тут же отправили на прослушивание.
Огафов тоже был тут. Он удивился, увидев меня при наградах, и, чуть смущаясь, сообщил:
– Семь газет нашли. Вам хватит?
– Ладно, давайте семь.
Проверил – то что нужно. Убрал незаметно в хранилище, память какая-никакая. Потом состоялось прослушивание, оценивали пять человек с такими лицами, как будто я им в чай плюнул, три женщины и два мужчины. В качестве инструмента я выбрал германский аккордеон с искривлённым грифом: привыкать не нужно. Чуть поработал для тренировки пальцами и сообщил, что готов.
Что петь, я обдумал заранее, подготовился. Эти песни я ребятам пел, опыт наработан. Были «Берёзы», «Там, за туманами», «Ребята с нашего двора», «Станция Таганская» и «Т-34». Всё же я танкист, не мог не спеть о них. Только вместо Прохоровки пел Кобрин, а вот Урал седой оставил, надеюсь проскочит.
Слушали меня внимательно, даже очень. Посовещались и пропустили все пять песен без цензуры. Уточнили: есть ли ещё что?
– Ну, около трёхсот песен имеется. Эти не самые лучшие, просто в Москве нахожусь, решил для москвичей спеть. «Люберцы» ещё есть и «Улочки московские», но чую, что если вам буду петь, то слушателям уже не смогу: связки перенапрягу.
В общем, на пять прослушанных песен мне дали добро. Покормили тут же, в буфете. Первого не было, только второе, и я взял два разного. Узнал, что моё эфирное время будет вечером. Слушателям уже объявили, что в музыкальную минуту будет новый исполнитель, фронтовик, имеющий боевые награды. Осталось только ждать, причём не так уж и долго, было уже пять часов дня. Ха, а ведь меня утром только привезли в Москву, потом, где-то в одиннадцать часов, была встреча со Сталиным, а уже в полпервого я общался с Огафовым.
Жаль, времени мало, я бы на речку метнулся, искупался бы, может, порыбачить бы успел. На фронте всего дважды удалось тихо посидеть с удочкой и закидушкой: один раз полтора часа, пока нас по боевой тревоге не подняли, второй раз аж три часа. Семь больших судаков взял на блесну и три маленьких, повар доволен был. Вот отправлюсь к немцам в тыл, развеюсь в свободное время. Если оно, конечно, будет.
Хм, а Сталина заинтересовала возможность открыть фронт в тылу у немцев, вон как сразу добро дал. Так-то ситуация, конечно, парадоксальная: из старших лейтенантов прыгнуть в генералы. Но я о таком слышал, было подобное, и то, что Сергеев ранее капитаном был, никак на это не влияет. Нравились Сталину профессионалы, вот он и поднимал их в званиях. Меня, видимо, за наглость и бесстрашие вверх дёрнул, спонтанно.
Вообще, в большинстве случаев такие повышения себя не оправдывали: опыта у людей не было, вот и заваливали всё. Но в моём случае опыт-то как раз был. Сталин думал, я бахвалюсь, он посмотрит, как я сяду в лужу – и здравствуй, Север и лесоповал, если сразу не шлёпнут. А я докажу, что могу. Ранее я хранилище не использовал, а тут, в тылу, буду это делать часто, без свидетелей, естественно.
Мне выделили комнату для отдыха, и я завалился на топчане спать, обещали поднять за полчаса. Не обманули, подняли. Я прополоскал горло, прочитал сценарий и, прихватив инструмент, прошёл в дикторскую. Не в саму, там ещё передача шла, а в предбанник. Когда они закончили, меня впустили.
Диктор как раз зачитывал данные из боевого журнала моей сборной группы: о том, как мы под Кобрином встретили огнём танковых пушек колонну немцев, как этим же днём полностью уничтожили из засады роту СС, а следующим утром хорошо потрепали ещё одну колонну. Пока он говорил, я успел устроиться и приготовиться.
Когда меня представили, я поздоровался, а потом отвечал на вопросы диктора. Рассказал, кто я и откуда, описал, как встретил войну в разбитом гражданском поезде, под бомбами, и объяснил, каким образом, будучи стрелком, получил под командование танковую часть.
Потом последовал вопрос насчёт наград: попросили описать, как я их получил. Хм, странно, этого в выданном мне сценарии не было. Но раз спросили, ответил:
– Комдив лично наградил. Ничего сложного.
– Я имею в виду: за что вас наградили? – сразу же поправился диктор.
– Орден я получил за месть, а медаль – за участие в совокупности в трёх боевых операциях, в результате которых противник понёс большие потери. Действуя двумя пушечными броневиками, я деблокировал окружённый стрелковый батальон и позволил им отойти, вырвавшись из ловушки. В этом бою мой броневик был подбит из бронебойного ружья, в двигатель попали. Пока экипаж второй машины вёл огонь, мой экипаж кидал тросы для буксировки, а я закидал гранатами подбиравшееся к нам отделение солдат вермахта и добил их из трофейного пистолета-пулемёта. Потом собрал документы и оружие, а также обнаружил в рытвине нашего раненого стрелка и вынес его. Боевая машина была благополучно эвакуирована, раненый сдан медикам. А машину вернули в строй на следующий день: перекинули двигатель разбитого авиацией грузовика.
– Очень интересные бои вы описываете. А что значит орден за месть? Это как?
– За своих всегда нужно мстить. Дивизия, которой нас придали для усиления, отходила под ударами немецких превосходящих войск. Однако дивизия огрызалась, и немцы несли потери. Иногда к нам выходили бойцы и командиры разбитых частей, оказавшихся в окружении. И вот очередная группа сообщила, что встретила санитарный обоз с ранеными, и их нужно было вывести к нам. Эту задачу комдив поручил моему подразделению. У меня на тот момент были лёгкий танк и два пушечных броневика.
Пройти передовую удалось без проблем, она не сплошная. Обоз мы нашли, точнее то, что от него осталось. Судя по следам гусениц, повозки с ранеными давили какие-то танкисты. Девчат-медсестёр изнасиловали и запытали, вырезая звёзды на спинах и отрезая груди. Обозников посадили на кол и выкололи глаза. Раненых укладывали в шеренгу и катались по ним на танке, сначала ноги давили, измывались, потом прошлись по животам тех, кто ещё жив был. Пожилого врача, видимо, старшего в обозе, облили бензином и подожгли, наблюдая, как бегает живой факел. Следы своих действий они не прятали. Такие зверства я встречал не раз, обычно ими занимаются войска СС.
Диктор сидел бледный, глядя на меня с ужасом. Да, такое выпускать в эфир точно нельзя. А я продолжал:
– Ещё они имеют преступный приказ попавших в плен евреев, политработников и сотрудников НКВД расстреливать на месте и выполняют этот приказ от и до. Так вот, я считаю, за своих всегда нужно мстить. Солдат СС я не беру в плен с начала войны, насмотревшись на их зверства. С начала войны моё подразделение набило их уже с две тысячи.
Мы двинули по следам ушедшей моторизованной колонны, натворившей это, и обнаружили её в пяти километрах, где они встали на ночёвку на берегу озера. Был вечер. С командирами бронемашин мы провели пешую разведку, и я распределил цели. Немцы позволили нам подойти вплотную: до этого мы захватили их грузовик с продовольствием, и эта трофейная машина шла впереди, вот они нас за своих и приняли. Их оказалось не так много, около трёх сотен нелюдей (а людьми их не назвать) насчитали. Это была моторизованная рота дивизии СС «Рейх» при трёх танках, пяти бронетранспортёрах и двенадцати грузовиках.
Сблизившись, мы ударили. Первым делом – по танкам, из пулемётов – по пехоте, потом – по бронетранспортёрам и грузовикам. А местность открытая была, уйти некуда, от пули не убежишь. Кто-то в воду прыгал, только пули и там доставали. Озеро небольшое, так красным от крови стало. С нами был грузовик со стрелками, пятнадцать бойцов. Когда мы закончили, они прошлись и нашли почти два десятка раненых эсэсовцев, которые сдались в плен. Но я за месть: око за око и зуб за зуб.
Мы слили бензин с разбитых немецких машин, облили немцев и подожгли, наблюдая, как бегают живые факелы. Знаете, среди наших руководителей есть такие люди, что говорят: мол, не повторяйте за немцами, будьте людьми. Я считаю, что они неправы. К таким нелюдям отношение должно быть такое, какого они заслуживают. Не были эти руководители на войне, не видели всё то, что видел я, иначе не говорили бы такую ересь. С нами был политрук из штаба дивизии, молодой парень, так он там, у уничтоженного санитарного обоза, разом поседел, а ему было, как мне, двадцать пять лет. Он всего сутки как на войну прибыл, первый бой у него.
Закончилось всё тем, что мы, убедившись, что выживших немцев нет, забрали трофейную технику – три грузовика и бронетранспортёр – и вернулись в расположение дивизии, где отдали в медсанбат предназначенное немецким офицерам продовольствие: вино, колбасы, сыры и шоколад. По пути расстреляли случайно попавшуюся нам гаубичную батарею. Артиллеристы частью погибли, частью разбежались, а орудия были уничтожены: дали бронебойными по казённикам, и они теперь годились только на металлолом. Вот за уничтожение моторизованной роты и батареи я и был награждён орденом, а мои бойцы и командиры – медалями.
А за девчат-медсестёр мы отдельно отомстили. На войне такое правило: если наших раненых и медиков побили, наши обязательно сравняют счёт. Через два дня мы обнаружили пункт сбора немецких раненых, навели артиллерию и ударили. Никто не выжил. Око за око. А по боевому журналу записали уничтожение миномётной батареи. Это и есть правда войны. За своих нужно мстить всегда.
Диктор нервно сглотнул, но всё же повёл нашу беседу дальше. А потом я спел, задушевные песни были. Выложился полностью и видел: людям понравилось.
Попрощавшись, я покинул дикторскую, вернул инструмент местному сотруднику и встретил Огафова, который спросил меня с задумчивым видом:
– Это правда? Про обоз?
– Да, двадцать две повозки. Никто не выжил. Девчат семь было, молодые, ещё не целованные. Обоз двигался по ночам, а обнаружили их на днёвке в небольшой роще, где они прятались, там и раскатали. Для успокоения скажу, что было ещё с десяток санитарных обозов, и они благополучно перешли к нам. Разведка помогала, специально их искала.
– И политрук поседел, – покачал головой Огафов.
– Зрелище то ещё было, – вздохнул я и тряхнул головой, прогоняя воспоминания. – Он застрелился. Когда мы вернулись, написал рапорт и застрелился из своего нагана.
– Жуть какая.
– Да слабак он, – отмахнулся я. – Идём в буфет, поужинать хочу.
В буфете мы заказали чаю с печеньем, другого ничего не было, закончилось. Пили чай и общались, но войны уже не касались, говорили только о песнях. Пообещал, что как буду снова в Москве, загляну. Только вряд ли мне позволят петь, разве что в узком кругу: генералы на публике не выступают. Если только пластинку записать, а то и не одну.
Покинув здание радиовещания, я направился к гостинице. Тут не так далеко идти, за полчаса дошёл. А в гостинице меня уже ждал нервничающий незнакомый капитан. Меня срочно повезли в бронетанковое управление, где выдали приказ о назначении командармом, новое командирское удостоверение, приказы о формировании армии в тылу у немцев, печати и бланки, бумагу серьёзную, с помощью которой я любого мог нагнуть и заставить мне подчиниться. Форму тоже уже приготовили, но один комплект.
После этого меня повезли в Кремль: Сталин всегда лично знакомился с молодыми генералами и с командирами дивизий, было у него такое правило. Потом я вернулся в гостиницу, время полдесятого было, стемнело уже. От самолёта, который мог бы доставить меня в тыл к противнику, я отказался, сказал, свои пути имею. Следующей ночью и двину. А задержался из-за формы: мне одной мало. Поэтому, вернувшись в гостиницу, вызвал портного, у дежурного всегда есть на примете.
Несмотря на вечер, портной примчался. Я посулил щедрый гонорар, он снял с меня мерки и пообещал, что завтра к вечеру всё будет готово. А заказал я две повсе дневные генеральские формы, две шинели и две фуражки. Сапоги не нужно, есть запас в хранилище, сделал уже в этой жизни. Причём парадную форму генерал-майора автобронетанковых войск, которую мне выдали в управлении для визита к Сталину, портной тоже забрал, чтобы подогнать по моим меркам. Я выдал ему аванс, и когда он ушёл, лёг спать, почти полночь была.

Турбовинтовой мотор канадского гидросамолёта DHC-3 ровно гудел, когда я ночью летел в сторону Минска. По прямой тут и семи сотен километров не было.
Проснувшись утром, я находился в гостинице, пока в полвторого дня мне не принесли форму. Хороший оказался мастер, ничего переделывать не пришлось. И шинели как на меня. Одна чуть посвободнее, чтобы под неё свитер или ещё что надевать, а вторая сидит как влитая. Фуражки – тоже. Генеральская папаха была, а как же. Я всё померил, на парадной форме закрепил обе награды, на повседневных – наградные колодки. Я остался очень доволен работой, а уж как портной радовался, получив оплату. Пусть всю ночь не спал, глаза вон красные, но сделал же.
Портной ушёл, а я в повседневной форме покинул гостиницу вместе с вещами. Вызванная по моей просьбе машина, из гаража автобронетанкового управления, уже ждала. В управлении я сообщил дежурному, что этой ночью убываю к месту службы.
Кстати, моя форма привлекла всеобщее внимание. Не эта, что сейчас на мне, повседневная генеральская. Я, когда проснулся, поскучал в номере, а тут завтрак наступил. В форме старшего лейтенанта не пойдёшь, поэтому я надел пятнистую форму образца шестьдесят девятого года, а на ноги – ботинки егерей СС, и в таком виде, привлекая к себе всеобщее внимание, посетил столовую во время завтрака, а потом и обеда.
Из управления шофёр отвёз меня на Яузу, и там я его отпустил, сказав, что он мне больше не нужен. Когда он уехал, я разделся на берегу и покупался, отметив, что слежка за мной всё же была. Чёрная эмка встала в стороне, в тени тополей, и двое пассажиров тоже изображали купающихся.
Повседневную форму я сменил на камуфляж, я могу его носить, на кончики воротника пришиты петлицы с генеральскими знаками различия. На камуфляжную куртку, с интересом изучая незнакомую ткань, мне их пришил портной, пока я мерил форму.
А потом я достал снасти и стал рыбачить. Снасти простые: спиннинг и чуть в стороне – две поплавковые удочки. Так до вечера и рыбачил. Тут же и поужинал: гречневая каша с мясом из котелка и стакан молока, а потом чай и булочка с повидлом. Вот повидло мне никогда не нравилось, а с булочкой ем: уплачено, не выкидывать же? Взял не глядя, вот и расплачиваюсь.
Спиннинг тут брал просто отлично, я использовал три разных блесны. На спиннинг поймал пять больших судаков и семь маленьких, одну большую щуку и три маленьких, два больших окуня и одного маленького. На удочки – два десятка плотвичек, пять густёрок, ну и другую мелочь. В будущем рыбы меньше ловится, по опыту знаю.
Мелочовку я выпускал обратно, а крупную добычу разделывал и чистил, выкидывая требуху в воду, подготавливал всё или для жарёхи или для ухи, а часть рыбы обвалял в смеси муки с паприкой. Как приправа мне паприка с жареной рыбой очень нравится, в Бразилии пробовал и взял рецепт, закупил паприки шесть кило, в хранилище лежит. Да и других специй хватает, хоть сейчас тот же плов сделаю. Правда, смысла нет: у меня в хранилище его порядка полтонны готового в котелках, блюдах и котлах.
Когда стемнело, я достал катер модели «Аист», новинку тысяча девятьсот семьдесят первого года. У него водомёт, дизельный двигатель, открытая рубка и каюта. Каюту мне оборудовали на верфи по спецзаказу. Я этот катер полгода использовал для рыбалки, пока не попал в тело полковника Никифорова. Также у меня в запасе имелся новенький катер на воздушных крыльях – «Невка». Его и на реках можно использовать, и на море, на Чёрном, например. Корпус из стеклопластика, вес – пять тонн, скорость – тридцать узлов.
Других речных судов у меня не было, но был чисто морской катер. Небольшой, весом десять тонн, но полноценное морское судно с высокими бортами. Рубка на втором этаже, высоко сидишь. Высокую волну держит, имеет два навесных мотора, скорость до двадцати трёх узлов, две каюты в носу, небольшая кухонька. Жить можно на борту. А вообще, в хранилище много чего в запасе есть, но об этом потом.
Когда стемнело, я, бросив наблюдателей (они, похоже, подсчитывали, сколько рыбы я поймал), на катере поднялся выше по реке, на ровном участке поменял катер на гидросамолёт и, взлетев, направился к Минску. Особо не гнал, скорость держал триста километров в час, и пока летел, размышлял.
Запасов у меня в хранилище действительно хватает. Например, одна финская фирма в Оулу открыла в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году фабрику по производству передвижных домиков на заказ. Домики для севера, рассчитаны на температуру от плюс тридцати до минус пятидесяти. Без шуток, и минус пятьдесят градусов по Цельсию держат.
Брали их охотно, я тоже заказал, три месяца пришлось ждать. Выглядят они так: на железном каркасе снизу крепятся трубы, загнутые спереди наподобие лыж, чтобы домик можно было буксировать по снегу и льду. Правда, это может делать только трактор или тяжёлый грузовик, обычно их перевозят с помощью трейлеров. Сверху рамы – каркас дома из сруба, обшитый вагонкой с обеих сторон, снаружи и изнутри, внутри – утепляющий материал. Имеются печка и водяное отопление, можно подключить мобильный бензогенератор.
Дом имел размеры три с половиной метра ширины на шесть метров длины. Двускатная железная крыша тоже была утеплена изнутри. Вход в домик находился не сзади, а на левом боку сруба, там была приставная лесенка вроде крыльца, потому что нижний край двери находился в семидесяти сантиметрах от земли.
Войдя в дверь, попадаешь в прихожую. Слева – вешалки для верхней одежды и полка для обуви, справа – встроенный шкаф, причём утеплённый: за тонкой стенкой шкафа – печка. Слева над вешалкой – мелкое окошко. Справа, где шкаф, – небольшая дверь, узковата, на мой взгляд. Через неё и попадаешь в саму квартирку. Причём, по сути, это квартира-студия.
Слева у двери, насос и печка, отсюда идёт разводка труб отопления, справа – ещё одна дверь, за которой расположился полноценный санузел: раковина, унитаз и душевая. Подогреваемый бак для воды находится на чердаке. И если для душевой труба выводится в сторону (сам делаешь, когда дом ставишь), то бак для унитаза находится под полом. Печь всеядная: можно использовать хоть дрова, хоть уголь, хоть торф. На ней имеются две конфорки, можно готовить. Ну, или на примусе, он тоже есть.
В квартире три узких окна с тройным стеклопакетом, на три конца света: одно впереди, где буксируемый конец, и два по бокам. Окна снаружи имеют ставни, можно закрыть. У правой стены стоит кровать, возле неё – высокий одностворчатый шкаф для одежды, постельного белья и всякого разного. У левой стены – рабочий стол, у окна, ближе к санузлу, – обеденный стол. Рядом с печью находится небольшая кухонька со столом и навесными шкафами. Вся мебель крепко закреплена, чтобы во время тряски при буксировке не рухнула.
Вот и всё. Под одного сделано, так заказал. Больше мне особо ничего и не нужно. Вот разве что полки ещё книжные были, не пустые, проигрыватель и коллекция пластинок конца шестидесятых, там немало и моих песен. На полу – ковёр, хотя пол тоже изолирован и утеплён. Разводка электричества есть, генератор – тоже. В общем, дом у меня есть, зимой не замёрзну. Я этот домик всего трижды использовал, во время зимней рыбной ловли. Тогда действительно такие морозы были, что деревья трещали, лопаясь.
Если вы думаете, что на домике я остановился, то зря. На его основе я заказал себе баньку, ну или сауну, если по-фински. Размеры те же, но разделена на три части. Через дверь с левого бока попадаешь в предбанник, он больше, от стены до стены, санузла-то нет. В предбаннике стоят стол и лавки, сушатся веники. Сухая рыбка висит в три ряда, хороша с пивком. Тут же вешалки для одежды, простыни. В центре стены дверца – вход в баню.
В самом помещении бани в центре стоит печка, к сожалению, железная, но пару даёт как кирпичная, только остывает быстро, постоянно огонь поддерживать нужно. Тут же две низких лавочки, шайки и всё необходимое для помывки. Имеется небольшой уклон для слива, мыльная вода вытекает наружу через сливное отверстие. Можно и шланг бросить, чтобы подальше вытекала, а не под баней лужа стояла. На правой стене – небольшое окно, тридцать на тридцать сантиметров.
Чтобы перейти из помещения бани в парную, нужно открыть плотную дверь слева от печки. Парная с двумя полками разной высоты, тут же задняя стенка печки, крупные камни на каменке. Плескаешь настой из ковша – и пар расходится, аж пробирает до костей. Окна нет, только лампочка под потолком и держатель для керосиновой лампы.
Вот банькой я в разных поездках пользовался куда чаще и освоил её очень хорошо. Только в этой жизни, когда попал в тело Сергеева, ни домиком, ни банькой не пользовался ни разу: лето же, купался себе в удовольствие. Зимой такого не будет. Пока летел к Минску, подумал, что стоит, пожалуй, баньку посетить, когда уже на оккупированной территории буду, что-то кости в парной погреть захотелось.
В хранилище много ещё есть разной мелочовки для жизни. Домик весит восемь тонн, а банька – семь с половиной, хоть они и максимально облегчены. По весу занимают немало места, однако не жалко, вещи нужные. Есть также три тонны угля для печек дома и баньки, да дров ещё тонна. Вот торфа нет: запасал, но во время одной из рыбалок, когда пять дней жил в домике на льду Финского залива, сжёг его. Градусник в те дни минус сорок один показывал, а в домике – плюс двадцать два. О как.
Полёт занял чуть больше двух часов. Потом минут пять я искал, где бы приводниться. Гидросамолёты тем хороши, что любой водоём нужной длины им сгодится, но вот на наземные аэродромы садиться они не могут, колёсиков у поплавков нет. Есть такие гибриды, которым и аэродромы подходят, и водные поверхности, но моя машина не такова, чисто гидро.
В конце концов я нашёл озеро и смог сесть. Тормозов нет, только винт, чуть не врубился в кустарник на другом берегу, но, к счастью, уже дал реверс (по сути, задний ход), и аварии не произошло. Я снова поменял самолёт на катер и добрался на нём до берега. Катер отправил в хранилище, накинул на себя подсумки с магазинами, ремень АК-74 (решил засветить его гильзы) и направился прочь. Найду местность, где можно достать машину, и сделаю рывок к Минску. Я южнее Минска приводнился, до него километров сорок, не больше.
Метров сто пробежал – и поле. Нормально, можно дальше на авто двигаться. Достал уазик и погнал к дороге. Думаю, она где-то здесь, но не видно же ничего. После недолгого размышления решил поспать, а утром на немецкой машине и в немецкой форме (запас уже солидный сделал) ехать в Минск.

Глава 17. Начало формирования армии

Выехал я не ранним утром, а ближе к десяти часам: как-то проспал. Ночью я на машине доехал до дороги и, приметив, что еду рядом с опушкой, осветил её поисковой фарой, а потом, убрав машину, ушёл в лес и немного побродил, подсвечивая фонариком: искал место для ночёвки. Не сразу, но подобрал такое – овраг. Если кто-то по дороге будет проезжать, шума будет меньше: на дно оврага звуки проникают куда меньше.
Поставил палатку, потому как комары заедали; вроде и не болото, и воды рядом нет, а всё же. Палатка была современная, я купил её в семидесятом на выставке туристического снаряжения в Майами, там же, где морской катер и спиннинги. Все вентиляционные проёмы в ней были заделаны москитной сеткой, так что не задохнулся, хотя и закрыт был. Ну и комары внутрь не попадали и не мешали. Внутри я сделал лёжку, шкуру постелил, чтобы помягче было, и вскоре уснул в одних кальсонах: спать ещё в чём-то было бы жарковато. У меня имелось лёгкое одеяло и вполне нормальная пуховая подушка.
Отлично выспался, пусть слегка и проспал. Дальше – завтрак. У меня готовые глазуньи подошли к концу, и я задумался: не сделать ли на костре? Печка-щепотница была, и веток мелких сухих вокруг хватало, но вот поленился, в следующий раз сделаю. Достал тарелку с салатом «Оливье», буквально пять ложек столовых, горячие варёные яйца, тарелку с майонезом, свежий хлеб, немного зелёного лука, соль не забыл, и вот позавтракал. Салат был приготовлен божественно, а ещё съел пять яиц. Думал, шестое осилю, но нет, не смог. Только выпил чайку с мёдом и лимоном.
После прибрался, мусор прикопал. Надел форму солдата вермахта, обер-ефрейтора, взял карабин. Решил обойтись без пистолета и МП-40, хотя ефрейтор – командир и вполне мог носить такое оружие. Однако не факт, я встречал и с ПП, и с карабинами. Несколько раз такие ефрейторы и пулемётчиками были.
Выбравшись из оврага, я осмотрелся и выехал из леса на трофейном мотоцикле БМВ. Мог бы на «кюбельвагене», но он имеет раскраску с тактическими знаками Красной армии, а БМВ вполне подходил. Так что каску – на голову, очки – на лицо и погнал к Минску. Мне были нужны фельджандармы, надеюсь, попадутся.
Во время боёв при отступлении в составе 42-й стрелковой дивизии я изрядно потратил свои запасы топлива и снарядов, а иначе мы просто встали бы. Интенданты нарадоваться не могли, какие у нас экономные двигатели. Задержки с доставкой топлива и боеприпасов были огромные, и если бы не мои запасы, мы давно бы бросили броневики, как другие части. Поэтому сейчас у меня в хранилище было пятнадцать тонн и триста кило свободного места в запасе. Самое важное что? Продовольствие. Вот его и стоит запасать, а остальное у немцев добудем или отобьём.
Я не хотел ничего особо придумывать и решил, что просто повторю всё то, что сделал, будучи Ростиславом Бардом. Сработало там – сработает и тут. Только в этот раз я лично буду руководить обороной Минска. Территорий захватим побольше и постараемся удержать. Этим мы здорово поможем нашим, всё же это крупный транспортный узел.
Проблема была в одном: будучи Бардом, я действовал в Белоруссии гораздо позже. Того же генерала Кубе в Минске ещё нет, наместником не стал, поэтому стоит подождать. Однако рекогносцировку никто не отменял. К тому времени, когда дело дойдёт до Минска, я бы хотел сформировать моторизованную бригаду и, может, ещё несколько отдельных частей.
Например, на железнодорожной станции Лида немцы захватили прямо на железнодорожных платформах двадцать танков КВ-2. Один, правда, разбили, уронив с платформы, но, считай, это уже тяжёлый самоходно-артиллерийский полк нового штата. Сегодня четырнадцатое июля, времени с момента захвата прошло не так и много, и думаю, они ещё там, ну или где-то рядом. Поищем.
Планы у меня есть, и немало, будем им следовать. Приоткрывать их особо не хочу, и так уже много сообщил. Но это так, эскизы, а вообще, я действую в режиме импровизации, то есть по ситуации. Нет смысла строить жёсткий план и неукоснительно ему следовать, потому что всегда что-то может пойти не так. Нужна гибкость, вплоть до отказа от одного плана и плавного перехода на другой.
А так у меня семь планов. Начать решил с Белоруссии, а потом отправлюсь на Украину. Там тоже организую свою партизанскую армию, причём по всем уставам Красной армии. Да они и будут, по сути, кадровыми частями. Немцам очень поплохеет, когда они ударят: парни, побывавшие в плену и хлебнувшие тевтонского гостеприимства, злы, ох как злы.
Двигаясь по полевой дороге, я прикидывал. Причин лезть в Минск у меня три. Три человека, которые мне нужны. Первый – коринженер, генерал: у меня будут формироваться моторизованные части, и необходимы мощные ремонтные подразделения. Новейшие танки при грамотном применении неплохи, но уж больно хрупкие, ещё не доведённые до ума, а потому часто ломаются.
Второй – Маринин, старший майор госбезопасности, неплохой специалист: кто-то же должен проверять новичков. Пусть он сейчас ранен, пока отлежится в лесу. Да, негатив у меня к нему есть, но в позапрошлом мире, где у нас и был конфликт, когда он меня ограбил, я отомстил, так что к этому  Маринину претензий у меня нет.
Ну и Панова. Первый врач и, надеюсь, не последний: врачи мне также нужны. У неё знакомые в городе прячутся, и я надеюсь вытащить их и с её помощью организовать из этих людей первый медсанбат. Помнится, она рассказывала, как медсестру держали в подполе и какой-то даун насиловал её, после чего девушка сошла с ума. Вдруг успею помочь? Изнасилование-то, боюсь, уже свершилось, и не раз, но вот сошла ли девушка с ума или ещё нет? Вдруг успею? Подруги выведут её из депрессии, да и природа поможет: подберу для медсанбата место покрасивее.
Впереди, на перекрёстке, стоял пост фельджандармов, и к нему со стороны Минска (его ещё не видно, но он недалеко, дымка над городом уже просматривалась) катили два грузовика. Я как раз обдумывал, как мне взять фельджандармов, когда они приказали мне остановиться. Грузовики в это время как раз подъезжали к перекрёстку, но на них жандармы не реагировали; видать, в курсе, что они проезжать должны, а вот кто я такой, не знали. Ох, надеюсь, в грузовиках продовольствие. Крытые «Опели-Блиц», что в кузовах, не видно, но точно не солдаты: слишком низко сидят.
Сработал я чисто, используя два вальтера с глушителями: шуметь мне ни к чему. С левой руки пристрелил двух жандармов, а третьему, старшему поста, прострелил оба плеча и ногу, чтобы не убежал. Пока он валялся на земле, скуля от боли, я с правой руки точными выстрелами в лобовое стекло убил шофёра и сопровождающего первой машины и шофёра второй (он в кабине был один). Машины, постепенно замедляясь, остановились. К счастью, дистанция между ними была достаточная, и до аварий дело не дошло.
Быстро пробежался и заглянул в кузова. С продовольствием не повезло. В кузовах были немецкие бочки с бензином, причём, судя по маркировкам, для авиации, хотя сами грузовики были армейские. Я проверил документы сопровождающего, и по ним бензин оказался наш, для грузовиков. Что-то не похоже это на обычный немецкий порядок. Тела из машин я выкинул, быстро собрал и закинул в кабины трофеи, после чего грузовики ушли в хранилище. Осталось шесть тонн свободного места.
Потом я подошёл к раненому жандарму, пора было его поспрашивать. Отцепил с его ремня планшетку и, изучая карту, задал первый интересующий меня вопрос.
Уже через десять минут, собрав с поста трофеи, включая мотоцикл, я катил дальше. Уже видны были окраины города, но я пребывал в раздумьях. Этот фельджандарм дал мне даже больше информации, чем я ожидал, и это привело к первым изменениям в моих планах.
Информации было много, и разной, но я пока сосредоточился на горящей. Это, во-первых, ближайший пункт сбора трофейного советского вооружения, который находился недалеко, в семи километрах. Меня интересовали полевые кухни и санитарные палатки для медсанбата, и фельджандарм заверил меня, что видел там и кухни, и горы разного армейского имущества, в том числе вроде и палатки.
Во-вторых, лагерь для военнопленных. Хотя лагерем я его зря называю, скорее пункт временного содержания для командиров РККА. Причём его закрывают, так как помещения и территория нужны интендантам, и завтра этих пленных командиров, как сообщили фельджандарму, через их пост будут пешком гнать к ближайшей железнодорожной станции, чтобы отправить железной дорогой куда-то в Польшу. Примерное время я знал: где-то ближе к обеду появятся. Думаю, всё успею.
Тела убитых, а это шесть трупов, оттащил от дороги, но особо не маскировал: и так обнаружат, как только поймут, что связь с постом пропала. Потом покатил дальше. На въезде в город стоял пост, но меня даже не остановили, только рукой помахали приветливо. Они в это время досматривали несколько крестьянских телег, те их больше интересовали, чем я. Хм, а крестьяне-то понимающие: мелькнула бутыль с чем-то прозрачным (уверен, что самогон), и их пропустили без особого шмона. Не в первый раз, похоже.
Первым делом, покрутившись по улочкам, я доехал до двора, где должен был прятаться Маринин. Надеюсь, и Панина там, она же его выхаживала. Остановившись у палисадника, я заглушил двигатель и, сняв полную канистру с держателя на коляске, стал заправлять почти пустой уже бак, поглядывая по сторонам. Я заметил, что за мной наблюдают из окон разных домов, а не только того, который был мне нужен: там двигались тени, у какого-то окна шевельнулась занавеска, а где-то я рассмотрел бледные лица и тревожно таращившиеся на меня глаза.
Улица как-то быстро обезлюдела, только патруль на перекрёстке прошёл, и всё. Убрав пустую канистру обратно в держатель, я достал фляжку, поднял её и демонстративно потряс, после чего, осмотревшись, направился ко двору ближайшего дома, как раз нужного мне. Постучал в ворота, получилось громко. Ворота были не заперты, на простой деревянной щеколде. Я толкнул их, и они открылись. Собака в будке глухо заворчала, но не лаяла.
Я прошёл к крыльцу и услышал возню в сенях, кто-то охнул, судя по голосу, бабка местная. Дверь в сени открылась, и на меня испуганно и настороженно взглянула старушка с синим платком на голове. А я её помню: когда я Маринина отсюда забирал, видел. Этот дом её, точнее их с мужем.
Мне нужно было поговорить с врачом, и я надеялся, что смогу это сделать. При формировании армии у меня на первом месте была как раз медицина, а не боевые части, как кто-нибудь мог подумать.
– Здравствуй, бабушка. Ты не пугайся, я свой. Мне нужно с врачом поговорить, товарищем Паниной. Если можно, позови её сюда.
– Ваня, – негромко кликнула она куда-то в сени, – выйди. Говорит, свой.
Вскоре мелькнула тень, и, отодвинув старушку, поспешившую в дом, выглянул одетый в гражданское молодой парень, вряд ли старше двадцати. Настороженный взгляд сначала прошёлся по мне, а потом посмотрел мне в глаза.
– Представься, боец, – командным голосом, но негромко велел я.
Парень на автомате выпрямился и начал говорить:
– Красноармеец Шестаков, из роты охраны комендатуры города Минск… – И вдруг замолчал, сообразив, что попался в простейшую ловушку.
– Мне нужна Панина. Она у вас?
– Кто вы?
– Генерал-майор автобронетанковых войск Сергеев, – спокойно козырнув, представился я. То, что на мне форма вермахта, ничуть меня не беспокоило.
Протянув Шестакову удостоверение старшего командного состава, я дал ему возможность с ним ознакомиться.
– Что-то молоды вы для генерала, – проворчал он.
– Товарища Сталина это как-то не беспокоило, когда он меня из старших лейтенантов в генералы произвёл. Итак, боец, мне нужна Панина. Да, старший майор Маринин тоже тут?
– А откуда вы?..
– У меня свои источники. Не тяни время, у меня его мало.
– Здесь. Разрешите предупредить? А то там уже к бою готовы.
– Добро.
Получив обратно своё удостоверение, я убрал его в карман и стал ожидать во дворе. Буквально через минуту меня позвали: тот же Шестаков выглянул и попросил пройти. Я вошёл в хату и осмотрелся. Дверь из сеней вела в большое помещение кухни и обеденного зала, где находилась печка. Ещё одна дверь вела в переднюю. Похоже, это все помещения в доме, не такой он и большой, на улицу три окна выходили.
– Доброго дня, – сказал я и, повернувшись к старушке, протянул ей свёрток и жёлтый плод. – Держите, хозяева, подарок: чёрный чай и лимон.
Теперь стоит описать, кто находился в задней комнате дома. Кроме Шестакова, который вошёл следом за мной, тут были хозяева, дед со старушкой у печки и два красноармейца в полной форме у стола. Минск захватили две недели назад, а они ещё только осознавали размеры катастрофы. Через открытую дверь передней на меня смотрела Панина, которая тоже была в форме. Маринина я пока не видел, видимо, где-то лежит.
– Доброго дня, товарищ военврач. Нужно пообщаться, – сказал я Паниной.
– Да, конечно, заходите.
Чуть наклонившись и стукнувшись стволом карабина, который был у меня за спиной, о верхнюю часть косяка, я оказался в передней. Судя по дыханию за занавеской, за печкой кто-то был. Уверен, Маринин там.
– Генерал-майор Сергеев, – снова козырнув, представился я. – Мне нужны люди в формирующийся медсанбат. Мне сообщили о вас, и я прибыл лично.
– Подойдите, – попросили из-за занавески.
Откинув занавеску, Панина позволила мне подойти к раненому майору, точнее старшему майору госбезопасности.
– Молод, – взглянув на меня, сделал он вывод. – Бумаги есть?
– Конечно.
Я достал и показал ему удостоверение, а также и ту бумагу, по которой мне все обязаны подчиняться, даже старшие по званию.
– Сильно, – пробормотал Маринин. – Зачем вы тут?
Подумав, я решил не скрывать: всё равно рано или поздно до немцев информация дойдёт, но когда уже поздно будет.
– По приказу товарища Сталина планирую сформировать в тылу у немцев сначала механизированный корпус нового штата, а потом армию. Меня назначили командармом. Первым делом хочу набрать костяк людей для медсанбата, для этого мне и нужна товарищ Панина.
– И много у вас людей?
– Я прилетел этой ночью и пока только один в армии. С вами нас трое. Панина станет командиром медсанбата, а вам, майор, дам должность начальника особого отдела механизированного корпуса. Насчёт армии подумаю, но вряд ли.
Маринин задумался, а потом кивнул, соглашаясь.
Паниной я поставил задачу подобрать для медсанбата коллектив из состава госпиталя, где она служила, с учётом того, что он будет развёрнут на открытом воздухе, в лесу. Насчёт оснащения, палаток и медикаментов велел не беспокоиться: это мои проблемы.
Ну, и выяснил по людям. Оказалось, Шестаков москвич, родители там жили, оттуда и призывался, служил в Минске, в комендатуре. Тут дом его родных бабушки и дедушки со стороны матери, и после окружения он скрывался тут. А так как в последнее время ими усилили охрану госпиталя, то привёл сюда, к родным, и Панину, и сослуживцев: они прятались в погребе при облавах. Оказалось, людей хватало, ночами их выводили из города подпольщики. Тех, кого успевали: облавы в городе – частое дело.
Выслушав это, я сказал:
– Ясно. Вечером, через три-четыре часа, подгоню к дому грузовик, немецкий. Готовьтесь открыть ворота, чтобы можно было въехать задом во двор. Погрузитесь в кузов. Сколько людей вы сможете набрать и перевезти сюда?
– Около сорока, – ошарашила меня Панина.
– Удивили. Ладно, две машины будут, должно хватить.
Обговорив всё, я сказал и насчёт той медсестры, которую силой удерживали в подвале, описав, что там произошло. Панина была в ярости и обещала разобраться сразу, как только я уйду.
Покинув дом, я покатил к ремонтному заводу, пора пообщаться с коринженером. Он был на заводе, и я договорился с местным фельдфебелем: одной шоколадки с орехами хватило, чтобы получить русского генерала (немцам это было известно) в качестве ремонтника.
Коринженер прихватил инструменты и вышел к моему мотоциклу, чтобы начать ремонт. Я на немецком попытался объяснить ему суть поломки, а когда мы отошли к мотоциклу, негромко сказал на русском:
– Делайте вид, что чините. Значит так, у меня задание из Генштаба, суть его вам знать необязательно. Мне нужен костяк для формирования ремонтного подразделения, специалисты, знающие новейшие танки, КВ или «тридцатьчетвёрки». Это будет костяк для формирования рембата. Причём забрать их нужно так, чтобы немцы не насторожились. Вы мне тоже нужны, но не прямо сейчас, чуть позже. Собирайте информацию, что у немцев на складах, на заводе творится, какие танки готовы и какие в ремонте, что можно использовать, где топливо хранится.
– Все специалисты на заводе под присмотром, немцы каждый вечер подсчёт ведут. Не вывезти, сразу шум поднимут, были у нас попытки побегов. Расстреляли других перед строем, в назидание. Если вам рембат нужен, есть такой, на базе МТС, у деревни Прилесье, это недалеко. Я в курсе, что немцы используют его для ремонта трофейных танков, там неплохие ремонтные мощности. Как раз и будет вам костяк для рембата. Там и командир его, военинженер первого ранга Басов.
– Нормально, знаю эту деревню. Так, вот мои документы, посмотрите. Сейчас сообщаю то, что знать должны только я и вы. Продержаться вам под немцами нужно недели две, потом ударим. Причём город будем удерживать, силы для этого будут. На вас ремонт и введение в строй всей возможной техники. Будете моим замом по технике.
– Замом?
– Я генерал-майор, танкист, назначен командармом с приказом сформировать тут, в тылу у немцев, армию за счёт пленных и собранного немцами вооружения. Так что держите язык за зубами, и всё будет нормально. Тут охранные дивизии, а не фронтовые, разобьём их, а когда с фронта части кинут, мы уже будем готовы.
Он закончил «ремонт» и направился обратно, часовой у ворот бдительно следил за ним. А я, оседлав мотоцикл, покатил к выезду из города. Нужно было подосвободить хранилище, и серьёзно так. Отъехав от города и убедившись, что рядом никого и небо тоже чистое, я поменял мотоцикл на вертолёт и, запустив двигатель, поднял винтокрылую машину в воздух и полетел прочь.
Отлетев от Минска подальше, километров на пятьдесят, я нашёл крупный лесной массив и сел на полянке. Убрав вертолёт, стал доставать разное имущество, пряча его под деревьями. Вокруг опушки пробежался – людей нет, хотя вонь разложения и чувствовалась, где-то лежали убитые. Рисковал, конечно: волна окруженцев ещё идёт, и сюда могут выйти те, что от границы топают, но делать нечего, Стоит потом поискать место получше.
Достал я оба танка, ИС-3М и «тридцатьчетвёрку», а также и другую технику, даже недавно захваченные грузовики с бензином в кузовах. Оставил всё, кроме того, что нельзя доставать – испортится. Даже домик свой, баньку и катера. Если всё это потеряю – блин, разнесу всё вокруг в щепки. Вокруг своего схрона установил мины и на вертолёте снова полетел к Минску. Свободного места у меня теперь было двести восемнадцать тонн. Четыре танка КВ-2 за раз забрать смогу, на то и надеюсь.
А вообще, насчёт схрона для своих вещей есть у меня одна идея. Я как-то рыбачил в Белоруссии, где бывший партизан водил меня по рыбным местам. И он привёл меня к большому болоту; я был удивлён, но оказалось, рыба там есть. Я там таких щук тягал, каких в других местах и не видел. На зависть многим фото делал, альбом и сейчас при мне.
Так вот, в том болоте был крупный остров, но проходов к нему не было. В сорок втором неподалёку от острова упал разбитый самолёт дальней бомбардировочной, двое из экипажа на парашютах опустились на остров, так они потом до зимы там выживали, и только когда морозы ударили, смогли по льду покинуть ловушку. Вышли на партизан, и партизаны от них узнали об этом закрытом острове и перевели туда гражданских, где они и жили коммуной до освобождения.
Жаль, болото осушили в шестьдесят седьмом, и больше я там щук не ловил. Но остров есть, я на нём был до осушения, когда рыбачили, на моторке добрался с бывшим партизаном. Вот туда всё и перекину. Сейчас никак: далековато это болото, по времени не успею вернуться, а я слово дал, что буду. Чуть позже сделаю, может быть, даже этой же ночью. Дальности полёта вертолёта вполне хватит, чтобы добраться до острова. Помнится, там открытая песчаная коса, а сам остров песчаный и порос в основном хвойными деревьями. Есть где имущество укрыть, и я буду за него спокоен.
Снова сменив технику, я катил в Минск. Успел. Едва-едва, но успел. Не стоит думать, что я сразу покатил к Пановой. На чём мне их вывозить, на мотоцикле? Другой техники у меня в запасе нет. Про грузовики я как-то забыл и «опели» выгрузил в лесу. Поэтому и катил сейчас к складам и пакгаузам у железной дороги, потому что без грузовиков никак.
Там я добыл два тяжёлых грузовика марки «Мерседес», они уже выпускались, с тридцать девятого года, кажется. Моё внимание они привлекли тем, что были ещё порожними. Шофёров брал голыми руками, пришлось шею ломать, а то если ножом, кровь протечёт вниз, через доски, внимание чьё-нибудь привлечёт. Оно мне надо? Тела закинул в кузов одного из грузовиков, грузовики отправил в хранилище.
На складах мне повезло кроме этих двух грузовиков незаметно увести восемь немецких армейских полевых кухонь, которые стояли под навесом. Это были HF-13 с тремя котлами, каждая кухня обеспечивала питанием одну пехотную роту. Они были с деревянными колёсами и могли буксироваться только лошадьми. Судя по отсутствию на них пыли, их явно недавно сгрузили с платформ. Похоже, предназначались они для пополнения тех частей, где кухни были повреждены или утеряны, разные же бывают случаи. А кухни мне нужны, я хотел набрать на сборном пункте трофеев, но раз тут стоят такие красавицы, кто же откажется?
Это ещё что, я обнаружил погрузку со склада продовольствия (склад был бывший наш), и пока грузчики бегали, я, незаметно для завсклада, подсчитывающего вынесенное, зашёл внутрь пакгауза и, уйдя вглубь, увёл продовольствия на двести тонн. Брал крупы, муку, масла двух видов, подсолнечное и льняное (сливочного тут не было), консервы, сахар и соль. Вот овощей тут не было, не тот склад.
Потом заглянул на ещё один, нужна была посуда: из чего кормить ранбольных и подразделения сформированных мной частей? Взял одного из кладовщиков, тот и показал: уж они-то знают, что где лежит. Сделал проём в стене, проник на склад, набрал тысячу глубоких тарелок для медсанбата, пять тысяч ложек, сорок двадцатилитровых термосов, две тысячи круглых армейских котелков и пять тысяч кружек. Также тут были все необходимые инструменты для поваров: ножи, поварёшки и другое, в том числе колпак, передник и топор – он, наверное, для дров или мясо рубить, но такая комплектация порадовала. Тоже прибрал.
Осталось немного свободного места, и я взял ещё две сотни алюминиевых фляжек, заполнив хранилище полностью. Потом на одном из грузовиков (второй в хранилище) покатил к нужной улице, встал недалеко от дома, где уже бывал, покинул кабину, поправляя форму, и ушёл. За мной явно наблюдали. Вернулся на втором грузовике, достав его за зданием сгоревшего магазина: другого тихого тупика не нашёл, а следовало торопиться. На нём я вернулся и подогнал машину к дому.
Ворота уже открывались, во дворе был настоящий табор: множество людей в гражданском с узлами вещей. Сдавая назад, я встал, кузов на полметра зашёл во двор, и дальше не стоит, подавлю ещё кого-нибудь. Похоже, здесь было гораздо больше, чем сорок человек, о которых мне говорила Панина.
Покинув кабину, я нашёл взглядом Шестакова и спросил у него:
– Водить кто-нибудь умеет? У меня вторая машина без шофёра.
– Есть такие.
– В кузове два тела немецких солдат. Достать, раздеть и посмотреть, кому из шофёров форма по размеру подойдёт. Не стоим, работаем.
Полог заднего тента откинули, оба тела вытащили, подставили лестницу, а то борт здесь высокий, и народ начал грузиться в машину. Тридцать пять человек вошло. В грузовиках были опускаемые лавки, но люди и на полу сидели. Потом я отогнал один грузовик и загнал во двор второй. Поправил немецкую форму на бойце, которому она подошла, оба тела немцев закинули сюда же в кузов, и снова началась погрузка. Панина и Маринин сели во вторую машину. Майора подняли, сам он ходил с трудом. Еле поместились.
Закрыв задний борт, я сел в кабину с новым шофёром и показал ему, что и как в машине: на трофеях ему ездить не доводилось, тем более у машины был дизельный двигатель. Он быстро освоился. После этого я сел на передовую машину и покатил к выезду из города. Там нас всё же тормознули, но я показал жетон агента СД, и нас пропустили.
Этот жетон я взял трофеем ещё в начале июля, когда проходил службу в 42-й дивизии. Мы тогда расстреляли небольшую колонну и осматривали машины. В открытой легковушке были найдены три убитых офицера, а я своим бойцам приказывал всегда проверять шеи, вот у одного из них и нашли жетон. Повезло, и сейчас он мне очень пригодился.
Выехав из города, я погнал на приличной для дороги скорости в сорок километров час, иногда разгоняясь до пятидесяти. Быстрее не получалось, не дрова везём. Следом за мной, отстав метров на сто, катил второй грузовик.
Нам пришлось проезжать перекрёсток, где я взял фельджандармов, его не объедешь. Убитых нашли, как раз грузили тела в грузовик, а на перекрёстке стоял новый пост. Тоже жандармы, и очень хмурые: не любят они, когда их убивают. На нашу колонну только покосились, явно не до работы им сейчас: следствие шло, пытались понять, что произошло и кто тут поработал. Думаю, решат, что какие-нибудь залётные окруженцы.

Глава 18. Снабжение армии

А катил я к лесу, где сделал схрон со своим имуществом. Место, где разворачивать штаб корпуса, я уже нашёл, там же будут формироваться и части. Лес был большой, способный спрятать без проблем целую армию, и что важно, находился всего в пятидесяти километрах от Минска. Я надеюсь если не полностью, то хотя бы частично скомплектовать штаты формируемых частей, и когда дело дойдёт до Минска, будет кому бить нацистов.
До заката оставался час, когда мы свернули с полевой дороги на малоезженую, а вскоре достигли леса и углубились в него по лесной дороге. Ветки царапали тенты, кабины, но меня это мало волновало. Почти километр мы так двигались, и хотя дорога была убитая, грузовики достойно преодолевали ямы и колеи. Наконец мы упёрлись в полуразрушенный мостик через речушку. Часть настила сохранилась, и пешком по нему ещё можно было пройти, но на технике точно нет.
Заглушив машину, я покинул кабину и громко скомандовал:
– Прибыли! Выгружаемся.
Развязав тент, я откинул его и освободил задний борт. Из кузова спустили лестницу, и я стал помогать людям выйти. Второй шофёр тем временем освобождал вторую машину и чуть позже прибежал к нам за лестницей: не все могли спрыгнуть с кузова.
– Панина, Маринин, за мной, – сказал я и пошёл к мосту.
Когда они приблизились, я стал ставить им задачи и выдал необходимую информацию:
– Значит, так. Вам, товарищ старший майор, проверить и переписать всех прибывших, хочу знать их ВУС. Вот планшетка, внутри – блокнот и карандаш. Список предоставить мне. Трупы обоих немцев прикопать, лопаты найдёте на грузовиках. Теперь по разворачиванию медсанбата. Из имущества в состав медсанбата войдут эти два грузовика. Они дизельные и довольно требовательны к чистоте топлива. Часто гонять их не получится, но для нужд медсанбата они вполне годятся. В кузовах можно оборудовать операционные.
Что ещё? На той стороне, за мостом, находятся восемь немецких армейских полевых кухонь. Три из них отдаю медсанбату, надеюсь, повар у вас есть. Пользуйтесь пока одной, остальные будут в резерве, на случай большого потока раненых. Там есть посуда, оборудование для поваров и продовольствие, довольно много, склад в двести тонн. Его необходимо взять под охрану; бойцы, как я вижу, у вас есть. Припасы складированы под открытым небом, брезент будет выдан, надо будет сохранить их от дождя и других погодных проблем. Палатки, медикаменты и другое оснащение выдам позже.
Майор, у склада стоят два немецких грузовика «Опель-Блиц», в их кузовах – бочки с бензином для машин. Есть также мотоцикл с пулемётом. Эти два грузовика и мотоцикл временно войдут в штат штаба корпуса. Я сейчас схожу, гляну, что там, готово или нет, после этого переходите через мост и начинайте осваивать имущество. Речка есть, вода имеется. Кухни надо отмыть, они новые, с завода, в смазке. Товарищ Панина, завтра будут отбиты у немцев две сотни пленных командиров, будущий костяк корпуса. Подготовьтесь к их осмотру и лечению, палатки и медикаменты к тому моменту у вас уже будут. На вас, товарищ майор, их полная проверка. Пока всё.
Оставив их разбираться с людьми, я, пробежав по мостику, вскоре скрылся среди деревьев. Здесь была небольшая полянка, на ней и будет развёрнут медсанбат. Чуть в стороне, где деревья растут погуще и кронами всё закрывают, я стал доставать из хранилища припасы, штабелями, как их на складе забрал. Потом утварь: тарелки, ложки, фляжки, термосы. Кухни поставил в ряд.
Потом я сбегал до стоянки моей техники, до неё километра два было. К счастью, всё оказалось на месте. Мины я снял и всё прибрал. Также бегом вернулся и поставил у склада оба грузовика и мотоцикл, а потом достал из своих запасов три взводные палатки.
После этого привёл людей. Уже темнело. Выдал им фонарики, показал склад, технику, на опушке поляны сразу стали ставить палатки. Списки я получил и быстро распределил народ. Почти все ушли в медсанбат. Были три шофёра, одного направил в медсанбат, будет отвечать за два грузовика, двоих поставил на «опели».
Дальше пусть Панина и Маринин командуют. Шесть наличных бойцов на охрану, под командование Маринина, остальные – подчинённые Паниной. У неё оказалось аж два повара и три помощника поваров. Кухни они выбрали и сейчас аккуратно перекатывали их по очереди на поляну. Тут же и отмывать начали, чтобы утром приготовить завтрак.
Бойцам необходима была экипировка. Среди вновь прибывших форма была только у шестнадцати человек, а оружие – у девяти. Маринин с утра подсчитает, сколько припасов на складе, и займётся, пусть и временно, выдачей всего необходимого.
Стоит упомянуть, что нами были вывезены два раненых командира, которых в городе оставлять было опасно. Им ещё долго лечиться; будет транспортная авиация – отправлю их на Большую землю. Один был подполковником, начальником штаба 8-й артиллерийской бригады противотанковой обороны, второй – капитаном, командиром стрелкового батальона из московского ополчения.
Я намеревался этой же ночью посетить остров. Отбежав, достал вертолёт, заправил его и, поднявшись в воздух, полетел в сторону нужного мне болота. Пришлось включить прожектор, чтобы сесть на косе. Сев, заглушил двигатель: я тут час пробуду, нечего ему тарабанить. Покинув салон, я двинул было к деревьям и вдруг замер, уловив движение.
– Эй, кто там?! – крикнул я. – Выходи, или стрелять буду.
– Свои, – откликнулись в ответ, и из темноты появился силуэт. – Капитан Сарагов, сто шестьдесят третий ИАП. Сбили двадцать шестого, во время разведвылета. С тех пор пытаюсь тут выжить. Топь кругом, уже отчаялся.
– Генерал Сергеев, командарм, – представился я в ответ и осветил лётчика фонариком.
Я чуть мазнул по лицу, и он поморщился. Был он чист, форма явно постирана, на голове – шлемофон, небрит, бородка уже, не щетина. Думаю, отчаявшись, он всё же попытался покинуть остров и утонул, потому я о нём и не слышал в позапрошлой жизни.
– Есть-то хочешь? – по-простому спросил я. Судя по его голодному взгляду, исхудавшему телу и бурчанию в животе, очень хотел. – Идём, накормлю. Потом вывезу тебя.
– А как там наши? – спросил капитан, пока мы шли к вертолёту.
– Бегут наши армии. Западный фронт разбит, сгинул в окружении под Минском. Недавно окружили Могилёв, там ведутся бои. Немцы к Смоленску идут. На остальных фронтах дела тоже так себе. Похоже, скоро Ленинград блокируют: финны там здорово подгадили, выступив за немцев. А меня вызвал к себе товарищ Сталин и из старших лейтенантов произвёл в генерал-майоры, дал должность командарма и приказал организовать в тылу у немцев свой фронт. Мои бойцы и командиры ещё сидят в лагерях для военнопленных. Я начал пока формировать механизированный корпус, потом и до армии дойдёт. Большие дела ожидаются. Что касается тебя, то в армии будет своя смешанная авиадивизия. Ты на чём летал?
– На И-16.
– Скорее всего, получишь ту же должность, будешь прикрывать армию с воздуха. Технику у немцев отобьём, они трофеев неплохо так набрали.
Мы подошли к вертолёту, и я объяснил, что этот геликоптер – подарок от наших заводчан, единственный в мире прототип. Включив в салоне свет, я усадил капитана на лавочку, достал котелок с супом (это была лапша с курицей) и белый хлеб и велел пока насыщаться. Он, кстати, глаза большие сделал, рассмотрев при свете мой камуфляжный костюм с петлицами генерала на воротнике.
Пока он ел, я обошёл остров и, найдя отличную стоянку для моего имущества, стал доставать его, кое-что накрыл чехлами. Снова в хранилище двести тридцать шесть тонн свободного места – даже чуть больше, чем раньше.
Когда я вернулся к вертолёту, капитан уже поел и осоловел. Я забрал посуду, поднял машину в воздух и, долетев почти до места, высадил его на краю леса. Показал, куда идти, сообщил пароль для часовых, там встретят. А сам полетел к складу с военным снаряжением, я планировал посетить его и вывезти если не всё, то большую часть. Завтра у меня в планах освободить командиров и сформировать из них первые подразделения, а следующей ночью – рвануть к Лиде и доставить сюда, в лес, те самые КВ-2, по четыре машины за раз.
Первым подразделением (точнее, уже вторым, первый – это медсанбат) будет отдельный тяжёлый самоходно-артиллерийский полк нового штата, он же первым пополнится боевой техникой. А вообще, многое будет зависеть от освобождённых командиров, от их специальностей и должностей, от этого и буду отталкиваться. Потом буду собирать личный состав: искать окруженцев и за счёт них пополнять подразделения. Хотя это мизер, нужны именно лагеря для военнопленных, для командиров и простых бойцов.
Близко к пункту сбора я не подлетал, сел на дорогу и до места доехал на велосипеде. На охране было всего отделение солдат, остальные ночевали в ближайшей деревне. Пистолетом с глушителем снял всех: троих часовых и тех, что спали в палатке, ожидая своей очереди. Старшего в звании унтера взял живым, он мне и рассказал, что где находится.
Вообще, не попорченных палаток было мало, немцы их и сами не прочь использовать, а тут были побитые, которые немцы сами же и ремонтировали, снова вводя в строй. Я решил брать все, вместе с ними забрал два ящика шовного материала и инструменты: люди есть, починят себе палатки. Полевых кухонь было тридцать семь, восемь из них побиты, но тоже взял все: что-то починят, что-то соберут из разных деталей.
Однако за раз удалось прихватить только треть, уж очень крупные залежи армейского имущества здесь оказались. Помимо палаток и полевых кухонь тут стопками лежали матрасы и узлы с постельным бельём. Некоторые не стираны, воняют. Были разобранные койки, в том числе и двухуровневые, сейфы, печатные машинки, кипы чистой бумаги, горы столов, стульев и скамеек. Всё это забрал, конечно же. Пришлось сделать три рейса, но вывез. Бегал от поляны, где на вертолёте садился, к складу и чуть в стороне всё это вываливал, интенданты чуть позже всё разберут.
Время ещё оставалось, и у меня был выбор: поспать или метнуться в Минск за медикаментами, которые уже остро нужны. Решил посетить Минск, а поспать и днём можно будет, когда командиров освобожу. Вообще, я знал, где их содержат, но освобождать на месте не хотел. Нужно сделать это на дороге, чтобы немцы решили, что это поработали залётные окруженцы, и не тревожились пока от таких вот налётов.
До Минска добрался благополучно, сменил вертолёт на велосипед и, крутя педали, проник на территорию пакгаузов, где я в своё время позаимствовал продовольствие и грузовики. Теперь медикаменты нужны, вот только где их тут искать? К счастью, несмотря на ночь, на складах велись погрузочные и разгрузочные работы.
Умыкнув офицера-интенданта, я допросил его в тёмном тупичке между складами. Он и сообщил, что имеются даже два склада с медикаментами: один – немецкий, куда они сгружали свои лекарства, а другой от русских остался, ещё не успели освободить. Вообще, немецкие врачи нашими лекарствами пользовались неохотно, по бедности если только, когда свои к концу подходили.
Пробив голову интенданту (пусть думают, что он сам в темноте навернулся), я посетил нужный склад. Вообще, тут много чего на складах хранилось, и я бы всё вывез, но нужны были медикаменты. На складе чего только не было: инструменты для хирургов, оснащение для полевых операционных, дизель-генераторы для подачи в них электричества. На стеллажах лежали коробки с немецкими лекарствами, среди которых я нашёл и пенициллин. Там же были шприцы, перевязочные материалы, костыли, всё что нужно, вплоть до медицинских уток. Всё забрал, места как раз хватило, чтобы склад опустошить.
Успел вернуться, как раз светало. Обошёл часовых у склада с продовольствием и сделал ещё один склад, медикаментов. Лагерь уже просыпался, повариха и её помощницы готовили завтрак. Я показал Паниной, что я привёз. Она очень обрадовалась медикаментам, особенно пенициллину, о котором, оказывается, знала из заграничных журналов по медицине, а также палаткам и медицинским халатам. По её приказу тут же начали разворачивать палатки и устраивать две операционных, а потом и перевязочных для ранбольных. Собирали койки, сушили и чистили матрасы.
Я достал прихваченные с пункта трофейного снаряжения столы и лавки, начали собирать обеденную зону. Два десятка женщин и девушек отправили на ручей, где они занялись стиркой. В общем, все были заняты делом. Кстати, среди них была и та медсестра, нам удалось её выручить, а её насильника там же приговорили к высшей мере.
От Маринина я узнал, что лётчик ночью на них вышел, чуть не пристрелили, но пароль верный сказал. Устроили на ночёвку и поставили на довольствие. Сейчас вон бреется у ручья. Пока же велел осваивать имущество, ставить палатки и для сохранения убирать медикаменты внутрь. Готовится принимать командиров из лагеря, многие будут ранены, наверняка им даже не оказали медицинскую помощь.
Потом я дал задание разбудить меня через четыре часа и спокойно уснул. Разбудили вовремя. Я встал, снова надел свой камуфляжный костюм, к которому тут постепенно привыкали. Узнал, что, пока я спал, на нас вышли окруженцы. Решил сначала с ними поговорить, Маринин их уже проверял. Их было пятьдесят шесть бойцов и командиров из разных родов войск под командованием сильно уставшего и дважды раненого капитана. Чуть позже Панина со своими его осмотрит.
Кстати, Панина у нас была не единственным врачом, была ещё одна молоденькая девица, военфельдшер, только после института, в этом году форму надела. Медсанбат формировался, и эту девицу назначили в сортировочно-перевязочный взвод, входивший в медицинскую роту.
А вообще, я расписал новые штаты по концу войны. В медсанбат у меня входили штаб, медицинская рота, санитарно-противоэпидемический взвод, эвакуационно-транспортное отделение, отделение медико-санитарного снабжения и хозяйственный взвод. Отдельно – зенитная батарея и взвод охраны, плюс транспортное отделение на пятнадцать автомобилей. Два уже есть, чуть позже добуду остальное, включая специализированные санитарные авто. Где брать, я уже знал: жандармы мне весь расклад по таким пунктам сбора по округе дали.
Ладно, теперь по окруженцам. Штаб корпуса уже формировался, подполковник, начштаба артиллерийской бригады занимался бумагами. Подумав, я за час написал приказ на формирование первого отдельного тяжёлого самоходно-артиллерийского полка. А тот капитан, Михайлов его фамилия, был командиром дивизиона тяжёлого гаубичного полка, и при нём были восемнадцать бойцов из его дивизиона. Вот они и вошли в штат формирующегося полка.
Капитана я назначил на должность начальника штаба полка. Его штат довольно прост, я взял штаты сорок четвёртого года: управление полка, штаб полка, взвод управления. Во взвод входит танк командира полка, отделение корректировщиков, 1-я батарея (четыре КВ-2), 2-я батарея (четыре КВ-2), 3-я батарея (четыре КВ-2), 4-я батарея (четыре КВ-2), 5-я батарея (четыре КВ-2), зенитная батарея, взвод автоматчиков, взвод боепитания, ремонтный взвод, транспортный взвод, саперный взвод, полковой медицинский пункт и хозяйственное отделение.
Всё расписал, дальше пусть капитан занимается. Обещал ему через два дня предоставить всю технику по штату. Оставались люди, с ними было чуть сложнее. Скоро будут командиры, у Михайлова приоритет при подборе командного состава, первым будет набирать.
Пока Михайлова и часть его людей осматривали и перевязывали, я поел и узнал, что Маринин хочет провести политинформацию, вот только новостей особо нет. Дал ему газету со статьёй о моих действиях, где было и фото моё с бойцами, рассказал, как из старлеев в генералы прыгнул, про награды, ну и в целом про обстановку на фронтах. Рассказ обо мне полезен будет, люди хоть поймут, с кем работают, а то выскочил такой чёрт из табакерки и командует. Конечно, бумаги серьёзные на руках имеет, и со снабжением проблем нет, но всё равно знать хотят.
Поев, я раздал приказы (все уже суетились, готовясь встречать командиров) и, покинув лес, рванул на мотоцикле к нужному перекрёстку. На этот раз я был в форме рядового вермахта. Добравшись до перекрёстка, я увидел, что он пуст, пост отсутствовал, и это было странно. Я повернул на нужную мне дорогу и покатил навстречу колонне командиров. Ага, мой расчёт был верен, я их встретил. Завидев меня, пленных согнали на обочину, освобождая дорогу: ну как же, победитель едет.
Проехав, я сделал круг и вернулся на дорогу по ходу движения колонны. Занял позицию, в руках у меня была СВТ с оптикой и глушителем. Командиров было даже меньше, чем я рассчитывал, примерно полторы сотни. Впереди, как я успел рассмотреть, шли старшие командиры: полковники, майоры. Генералов вот не было, ну это и понятно, их отдельно должны были держать. Охранял их взвод: немцы шли по бокам, сзади ехали два мотоцикла с пулемётами, и наша же полуторка замыкала колонну.
Ослабевших пристреливали, я сам видел, приметил на обочине два тела в командирской форме. Но самое важное, что один из командиров меня опознал. Даже странно, я в каске был, в чужой форме, очки на лице – как тут узнаешь? Но этот полковник всё оборачивался мне вслед. Это он двадцать второго июня оформлял меня командиром сборной танковой группы на базе дивизионной школы. Главный артиллерист нашей 4-й общевойсковой армии.
Заняв позицию, я задумался о предстоящей операции. Освободить-то я их освобожу: перестрелять взвод при максимальном темпе, да с холма (сверху я вижу всё, в траве не спрячешься) нетрудно. Тут главное, чтобы командиры не разбежались. Да и вывезти их потом нужно: до леса семнадцать километров. Одеть часть в форму охраны не выйдет: они небритые, исхудавшие, завалим всю игру. Машины нужны. Ладно, будем брать какую-нибудь колонну обеспечения, но позже, сначала с этими разберёмся.
Когда колонна дошла до поставленной мной метки, я прижал приклад к плечу и, глядя в прицел, повёл быстрый огонь. Восемь выстрелов – и шофёр грузовика с офицером готовы, ещё шесть выстрелов по мотоциклам – и те, дёргаясь, начали останавливаться. Потом выстрелил по замыкающему солдату, остальные пока не оборачивались на шум.
Быстро сменил обойму (десять в ней и одиннадцатый в стволе) и повёл огонь дальше, стреляя именно по концевым и двигаясь к голове колоны. Причём стрелял только по левой стороне: если залягут, мне с ними труднее будет, а те, что справа, ближе ко мне и залягут открыто.
Меня заметили, когда я использовал седьмой патрон. Немцы заорали, командиры попадали кто где. Дальше я вёл огонь быстрым темпом. Некоторые командиры, рванув к телам убитых, подбирали оружие. Видя, что они готовы сбежать, я вскочил на мотоцикл и покатил к колонне. Надо всё сделать быстро, пока дорога пуста, хорошо она второстепенной была.
Приближаясь к ним, я махал платком, чтобы не стреляли. Не стали, дождались. При этом, скинув убитых, по-хозяйски осматривали мотоциклы и грузовик.
– Старшие командиры, ко мне.
Подошли шесть полковников, три подполковника и несколько майоров.
– Значит так, вы все поступаете в подчинение мне, ознакомьтесь с бумагой из Генштаба. Но я беру только добровольцев; командиры, которые будут служить из-под палки, мне не нужны. Добровольцев ожидают медики в медсанбате и горячая пища. Сейчас все трупы охраны оттащить в сторону, в трёхстах метрах овраг, пусть там полежат. Технику не трогать: не ваши трофеи, нечего лапать, своё оружие вы должны заслужить в бою лично. Вам всё ясно?
Потом я пообщался с командирами. Шесть уходили: устали от войны, сломались, решили разойтись по деревням. Ещё тринадцать уходили к передовой, решили к своим прорваться, я им два карабина с боезапасом дал. Остальные, особенно раненые, уходили со мной.
Полковник Сумин, тот самый, что меня опознал, спросил:
– Старлей, ты не обнаглел командовать полковниками?
Я протянул ему своё удостоверение и сказал:
– Лично Сталин дал.
Глаза полковника увеличились, и вопросов он больше не задавал. Его я назначил старшим колонны. А в грузовике оказались личные дела командиров и их документы. Это всё я передам Маринину, изучит и решит, что с ними дальше делать. Трупы были спрятаны, содержимое кузова взяли под охрану, карабины и ПП конвойного взвода я командирам всё же выдал. Дальше они не спеша двинули по полю, а я укатил искать транспорт. Со мной на двух немецких мотоциклах ехали два командира, из тех, что держались пободрее и могли управлять.
Нам удалось остановить две колонны, к счастью, порожние, ну, так я и брал те, что ехали в направлении Минска. Сначала две машины, потом – три. По пути приметил наших пленных: два десятка красноармейцев под присмотром шести немцев занимались ремонтом дороги. У немцев был грузовик, «Опель», и я решил брать. Уничтожил всех шестерых, грузовик присоединил к колонне, освобождённых отправил в кузов.
Вскоре мы нагнали командиров, подобрали их, а потом, свернув, ушли на лесную дорогу и двигались по ней, пока не упёрлись в корму последнего из «Мерседесов», стоявших перед мостом. Тут я опознался у часового.
Некоторые командиры настолько ослабели, что не могли самостоятельно идти, их нужно было нести. К счастью, было кому с носилками бегать, поэтому приступили к работе.
Архив по пересыльному лагерю, также на носилках, перенесли в палатку Маринина, и он с помощником засел за дело, изучая, что наработали немцы. Пришлось выдать ему ещё одного помощника из командиров, старлея, знающего немецкий, который помогал переводить документы. Я его дело лично просмотрел – чистое, в сотрудничестве с немцами замаран не был, хотя они использовали его как переводчика. Впрочем, он и был приводчиком в штабе 21-го стрелкового корпуса. В моём штабе он получил ту же должность.
Маринину я приказал первым делом заняться освобождёнными дорожниками, выяснить, кто чем дышит. Мне они нужны, хочу мосток восстановить, чтобы грузовики можно было сюда перегнать. Пока Маринин этим занимался, я с переводчиком просматривал дела и составлял список ВУС всех командиров.
Потом вызвал Михайлова, которому уже сделали операцию, признав его ограниченно годным (ходить он мог, хоть и хромал), и мы с ним отобрали командиров в полк. Для одной батареи командир у него уже был, старший лейтенант, тоже комбат, а тут ещё двух лейтенантов нашли, оба молодые, только училища закончили, тоже гаубичники. Потом выбрали снабженца, старшего военфельдшера в полковой медицинский пункт старшим и двух медиков ему в помощь, оба были из группы Михайлова.
Потом нашли командира взвода автоматчиков – редкий зверь, командир зенитной батареи, пусть и младший лейтенант. Пока одного командира и на транспортный взвод, и на ремонтный, будет совмещать. Сапёра нашли, но у него звание капитана, этого в отдельный сапёрный батальон корпусного подчинения. На хозяйственное отделение поставили старшину из группы окруженцев Михайлова.
Долго подбирали командиров для штаба, был подобран один в помощники Михайлову и один на должность командира полка. Всего два гаубичника нашлось, полковник Сумин и неизвестный мне майор, надо с ними поговорить. К слову, где-то треть командиров имели голубые петлицы – да, они были лётчиками или числились за другими службами ВВС. Они и составят костяк нашей будущей смешанной авиадивизии. Полковник там за старшего, начальник штаба авиакорпуса.
Пора формировать штаб авиадивизии, штаб механизированного корпуса и начать формирование первой мотострелковой бригады. Время есть, начинаем. Вечером лечу к Лиде, нужно решить вопрос с тяжёлыми танками, что для меня самоходками стали. Если их там нет, ничего страшного, на пунктах сбора боевой техники соберу нужное количество «двоек».
Появились первые машинисты, пока двое, уже стучали по клавишам своих печатных машинок, десяток которых я взял на пункте сбора военного имущества. Там же я забрал и сейфы, из них только шесть не были взломаны и имели ключи, их я передал командирам штабов, Маринин тоже получил.
Бумаги также было достаточно, перепечатывали новые уставы образца примерно шестьдесят первого года. У меня они были, рукописные, сам переписывал, когда был в теле Никифорова и в больнице лежал; только убрал такие обращения, как «товарищ офицер» и «товарищ солдат», ну и другие словечки, что сейчас не в ходу. Эти новые уставы разойдутся по штабам формируемых частей, там их скопируют и всем командирам выдадут. Воевать будем по ним, так что пусть изучают и крепко-накрепко запоминают, там много что написано кровью, пролитой на этой войне.
Из командиров удалось сформировать штаб корпуса, штаб авиадивизии, штаб мотострелковой бригады, а также костяк сапёрного батальона, автобата, разведбата, танкового полка, стрелкового полка и отдельной роты связи при штабе корпуса. Начало положено, части пока кадрированные, но ничего, будем пополнять людьми и техникой. Ещё очень нужны зенитные части, но таких редких специалистов пока не встречалось. Мне за две недели хотя бы четыре части сформировать: мотострелковую бригаду, самоходно-артиллерийский полк, разведбат и автобат. Это те, что остро необходимы при захвате Минска.
Медсанбат оснащён медикаментами сверх штата (на десяток медсанбатов хватит), техникой на десять процентов, а людьми – на сорок. Среди командиров было шесть врачей, которые вошли в штат медсанбата, заняв свободные должности. Четверо из них уже могли приступить к работе, двое были серьёзно ранены, и им нужно ещё восстановиться. Один из врачей, званием старше Паниной, вошёл в штат корпуса, заняв должность старшего по медицине. Медсклад теперь под его управлением, как и всё связанное с медициной в корпусе.
Поваров армейских было два, один был направлен в хозотделение самоходно-артиллерийского полка, другой оставлен при штабе корпуса. Приготовили две советские кухни и начали готовить, будут кормить всех, кто к ним приписан. Панина и другие врачи выясняют, кому из больных что по диете можно. Вот так и работали.

* * *

Резкий рывок, катушка засвистела, крутясь, и я остановил её, прижав пальцем. Блесна, булькнув, исчезла в водах реки Свислочь. Потихоньку подрабатывая, потягивая спиннинг на себя, я сел на складной стул и начал рыбачить. Меня охраняли: отделение бойцов комендантской роты моей армии расположилось на берегу, пушечный броневик занял позицию, были ещё две пары снайперов.
Вот не поверите: я уже полтора месяца в немецком тылу, а впервые нашёл время порыбачить. Эти полтора месяца я совсем замотался. Хорошо, что чудо-вертолёт (без него я бы не справился) доставлял меня к разным пунктам сбора трофейного вооружения и к лагерям для военнопленных. И если найденное вооружение я перевозил в хранилище, то освобождённым приходилось идти своим ходом. На месте их ждали проверка, осмотр в медсанбате и распределение по подразделениям.
Полностью удалось сформировать штаб моторизованного корпуса со всеми положенными службами, почти триста пятьдесят человек. Авиадивизия пока была без техники, но весь личный состав присутствовал. Были два истребительных полка, штурмовой и бомбардировочный, отдельно эскадрильи связи и транспортная.
Были также мотострелковая бригада, стрелковый полк, полк охраны тыла, в основном из бойцов и командиров НКВД и пограничников – именно они выстроили на опушке линию оцепления, и если вражеские агенты проникали к нам, то при отходе они их перехватывали. Ну и тяжёлый самоходно-артиллерийский полк, первый, получивший технику, да и людей, согласно полному штату.
Кроме того, были разведбат, состоящий пока из двух рот, автобат, медсанбат, рота связи с радийными автомобилями и два зенитных дивизиона: один с пушками в 76 миллиметров, другой – в 37. Причём вышеперечисленные подразделения имели свою зенитную защиту согласно штатам, а эти два дивизиона были именно отдельными.

Глава 19. Штурм Минска. Армия сформирована

Стоит отметить, что были также сформированы кадрированные части, которые в дальнейшем будут пополнены в Минске. А пока были три стрелковых дивизии с костяком штабов дивизий и полков, у которых уже были командиры частей. Сформированы были отдельная бригада ПВО, три танковых бригады, два тяжёлых танковых полка, шесть артиллерийских противотанковых полков. Четыре армейских госпиталя находились пока на стадии формирования.
Для всего этого нужны были техника и вооружение. Ну и интенданты, которые всё это примут и будут распределять по частям. Поэтому, пока формировались и пополнялись части, я добывал технику. Тот полёт к Лиде был интересен. Танки, стоящие на платформах на запасном пути, я нашёл, но только двенадцать, восемь отсутствовали. Пришлось брать языка, чтобы узнать, что один из них отправили в Германию, а другие – в действующие части. На эти двенадцать тоже были заявки.
Танки я прибрал, по четыре выносил. Сделав три ходки, убрал их подальше от Лиды, спрятал в роще. Потом сделал несколько ходок на ту же станцию за снарядами и топливом. Кроме того, прибрал тридцать зениток: двадцать новеньких, буксируемого типа, калибром 37 миллиметров и десять, тоже новых, 76 миллиметров. Две ночи вывозил их потом в свой лес.
На разных пунктах сбора я добыл грузовики для зениток, пока две сотни, и тягачи для более крупного калибра. На пункте сбора стрелкового оружия взял ручные и станковые пулемёты, карабины Мосина и ППД, даже СВТ встречались. Брал ТТ и наганы, а также патроны ко всему. Сделал запасы и пополнил вооружением все формирующиеся части.
Теперь по пленным. Первой была база МТС, о которой мне сообщил коринженер. Освободил наших из рембата, который был развёрнут в лесу, там принимали и ремонтировали технику. Для самоходно-артиллерийского полка я нашёл ещё восемь КВ-2, три брошенных на дороге и пять на пунктах сбора, вот ремонтники и приводили их в порядок.
Потом был лагерь для пленных командиров. Да, тот самый, где две роты охраняли восемь сотен командиров. Их держали в карьере. Ночь, тишина. Я напрочь расстрелял мембраны шести глушителей, дальше подъехала автоколонна из шестидесяти пяти порожних грузовиков (все советские, с пункта сбора техники) с моими бойцами за рулём, и мы забрали всех, включая тех, что были при смерти: вдруг выходим. Чуть позже был лагерь для красноармейцев, тысяча сто человек под охраной роты. Видно разницу? Две роты охраняли командиров РККА и одна рота – простых бойцов.
Только треть командиров сразу смогли встать в строй, остальных лечили. Это и заставило меня развернуть первый госпиталь. Чуть в стороне, на берегу лесного озера, всё расчистили от кустарника, натянули сверху маскировку, поставили палатки и начали переносить раненых, перенёсших операции.
Две недели пролетели для меня как миг. Я набрал почти десять тысяч бойцов и командиров, организуя штатные структуры разных частей. Запасы вооружения, техники и боеприпасов тоже были сделаны. И это ещё не всё. За пять дней до начала операции я нашёл на одном пункте сбора ящики, в которых оказались самолёты. В одних – Як-1, ровно тридцать один самолёт, и шестнадцать Ил-2. Я думал, их на заводах собирают и перегоняют своим ходом, да ни фига, вон в ящиках поставляют.
Я сразу передал находки авиационным техникам в дивизию, и пока они вскрывали ящики и споро собирали самолёты, я достал у немцев боеприпасы и бомбы для этих машин, специальную аэродромную технику, инструменты и топливо. На окраине леса начали готовить взлётную полосу. Кстати, теперь истребители будут летать по четыре самолёта в звене, как и штурмовики, а бомбардировщики – по три. Приказ подписан – извольте выполнять.
В истребительном полку теперь две эскадрильи полного штата, одно звено в третьей эскадрилье и звено управления при штабе полка. Штурмовики разделили на две эскадрильи по восемь машин. Самолёты даже смогли облетать, осторожно, ночами, и к моменту захвата Минска они были готовы и даже поучаствовали.
Ещё до момента захвата Минска, зная, что искать, я смог утянуть у немцев ещё ящики с разобранными самолётами – так они с завода поставляются. Было шестнадцать Як-1, двадцать два Миг-3, двенадцать ЛаГГ-3, семь Ил-2 и четыре Су-2, последние были бомбардировщиками. Однако подготовить их к моменту захвата Минска техники никак не успевали, хотя лётчики им помогали. Кроме того, вскрыв один склад, я достал для лётчиков оснащение: регланы, шлемофоны, комбинезоны – всё что полагается.
Причём самолёты я уводил не только в ящиках. На окраинах аэродромов, где расположились немцы, были кладбища разнотипной советской техники, вот я и тащил оттуда, что на вид казалось целым. Двенадцать СБ, шестнадцать Пе-2, семь ПС-84 – тут и транспортные и один пассажирский есть. Девять Ар-2 и двадцать два У-2, шесть десятков разных «ишачков», «чаек». Специально отбирал, пока немцы не уничтожили, делал запас. Набрал на целый авиакорпус. А так как и лётчиков было на корпус, подумав, дал приказ реорганизовать смешанную авиадивизию в авиакорпус. Но это уже после того, как Минск возьмём. Тогда же и полки будут переформированы в дивизии.
Готовился, готовился – и раз, этот день наступил. По разработанному мной плану части ещё засветло вышли в путь. Разведчики разведбата, двигаясь впереди, зачищали всех свидетелей, валили столбы связи. У них была задача обойти Минск, блокировать его и не дать уйти немцам из города. Подразделения СС и люфтваффе было приказано в плен не брать; уничтожать – такой приказ я отдал. Приказ был зачитан днём перед строем. Бойцы, натерпевшиеся в своё время от авиации, приказ только поддерживали.
Разведка заранее собрала сведения о том, в каких деревнях и сёлах на нашем пути стоят гарнизоны, в каких домах живут полицаи и немцы, и разведывательный батальон работал по ним, зачищая предателей. Да, я в курсе, что подпольщики отправляли своих людей в полицаи, чтобы знать, что у немцев происходит, наши тоже опрашивали местных, кто как себя вёл. Были и нормальные, их решили не трогать: арестуют, и потом будут следователи разбираться, полк НКВД за нами шёл. Но были и лютые, этих только под ликвидацию.
Я ещё днём выехал в Минск и видел нервозность на дорогах: пропажа такого количества техники и вооружения и освобождение пленных, естественно, сильно взволновало противника. Они не знали, чего теперь ожидать, и усиливали контроль. Однако проникнуть в город я смог. Пришёл к заводу, снова поделился с фельдфебелем шоколадкой, попросив на ремонт русского генерала, который всё ещё был тут.
Генерал вышел и, когда мы вместе подошли к трофейному «кюбельвагену», который я прихватил на одной из станций, несколько настороженно спросил:
– Как?
– Этой ночью. Утром всё закончится, добьём остатки. В машине три вальтера с глушителями, по три запасных магазина к ним и патроны в пачках. Положите в свою ремонтную сумку, я провожу вас, чтобы не досмотрели. У вас задача одна – не дать немцам использовать отремонтированные танки и не дать уничтожить оборудование завода. Это всё, остальное не ваше. Готовьте технику к применению, танкистов я пришлю.
Я проводил генерала, демонстративно угостил его яблоком, а после покатил обратно. Как раз темнело, когда я встретился с разведчиками, переоделся в свою пятнистую форму генерала и начал командовать из штаба корпуса. Тут были два радийных автомобиля, штабные автобусы и другие машины. Штаб был оснащён по полной, что позволяло мне в режиме реального времени управлять соединением.
В лесу остались четыре госпиталя в стадии формирования, но уже действующих, а медсанбат шёл за нами. Техникой они были оснащены в полной мере. Чёрт, да у корпуса семь сотен автомобилей, и практически все они задействованы. Работали ночью, здорово помогали осветительные ракеты, причём немецкие: я увёл содержимое одного вагона и распределил по подразделениям.
Поначалу действовали тихо, без стрельбы, колонна и так шумно шла. Немцы, конечно, удивились, кто это такие. На русских даже и не подумали, ведь здесь глубокий тыл. А проводники довели два батальона мотострелковой бригады и батальон НКВД до стадиона в центре Минска, где содержались почти восемьдесят тысяч военнопленных, а два батальона стрелкового полка – до станции со складами, и те начали их брать. Третий батальон освобождал ещё один лагерь, где содержались пятнадцать тысяч военнопленных.
Охрана лагерей уничтожалась полностью, в плен никого не брали. Сами в плену были, так что знали, что это такое. Каждый батальон был усилен тремя танками, «тридцатьчетвёрками». Один батальон мотострелковой бригады, усиленный танковой ротой, пошёл в обход Минска по левому флангу, а ещё один танковый батальон этой же бригады, усиленный ротой автоматчиков, по правому. Самоходно-артиллерийский полк подпольщики выводили к казармам стоявшей здесь охранной дивизии, к гестапо, к администрации. Действуя совместно с разведбатом, они расстреливали здания тяжёлыми орудиями и захватывали их, в плен тоже никого особо не брали.
Бои шли до самого утра. Утром поработала и авиация, зачищая все подразделения вокруг города, включая зенитные, а также расстреливая поезда на железнодорожных ветках. Освобождённых в бой не кидали, более того, их не выпускали из мест содержания. Там работали две роты НКВД со следователями. Архивы-то захватили, хотя одна группа пленных очень к ним рвалась; отошли, когда по ним в упор из автоматов ударили.
Так что начали работу. Тех, кто замаран не был и ни в чём не подозревался, отправляли по частям. Тут же была сформирована комиссия, она распределением и занималась. Бойцов кормили, выдавали со складов новую форму, если была нужна, вооружали и, как только накапливался взвод, направляли в часть. Так уже к вечеру все три стрелковые дивизии пополнились личным составом, как и авиакорпус. Пополняли и формировали другие подразделения: две танковые бригады, артиллерийские и зенитные части. Армия стремительно создавалась.
Ну, и суды были. В архиве нашли предателей. Освобождённые сами их из строя выталкивали, как выкрикивать начали, потом был приговор суда и расстрел. Среди командиров были военные юристы, было из кого формировать такие подразделения.
Двое суток неразберихи – и стало ясно, что Минск наш. В Москве об этом уже знали: подпольщики сообщили, да и на вторую ночь, как вошли в Минск, я отправил в Москву самолёт со своими рапортами о том, что происходило в эти две недели. А что, я немалую работу проделал, надо же похвастаться. Так мой курьер и убыл на двухместном истребителе. Связь радийная уже была, обещали встретить.
А следующей ночью прилетели представители Генштаба, чтобы узнать, как у нас тут дела. В принципе, они не вмешивались, мне не мешали, потому не обращал на них внимания. Их очень заинтересовали уставы, по которым воюют мои войска, копировали, я сам видел.
А немцы, оправившись от неожиданности, уже через пять дней пригнали первые войска: пехотный и моторизованный корпуса. Правда, не полного состава, последний резерв группы армий «Центр», но легче от этого не было. Ох, как здорово нам эти пять дней помогли: мы сформировали ещё две стрелковых дивизии и четыре стройбата и организовали оборону.
Причём оборона была гибкой, наши части вполне могли отходить, подставляя немцев под удары нашей артиллерии, или атаковать, если наши пушки ударили и самолёты отбомбились. Немцы подходили под постоянными ударами нашей авиации, которую прикрывали «ястребки». Запасов бомб и топлива у нас было накоплено на месяц активных боёв, да и немецкие запасы были, поэтому не экономили. Над городом истребители тоже вились. И высотников гоняли: у меня была отдельная истребительная эскадрилья на МиГах.
Нет, немецкие армейские корпуса, конечно же, имели приданную им авиацию, но мы благодаря разведке, знали, на какие аэродромы перекинули самолёты, и ударили по ним бомбардировщиками, а штурмовики довершили начатое. Так что пока перекидывали новые части люфтваффе, наша авиация полностью господствовала в небе: ещё бы, двести единиц в корпусе, и ещё вводили в строй. Теперь немцы ощущали на себе всё, что испытали наши советские подразделения в начальный период войны. Поэтому подошли они сильно потрёпанные и злые.
Немцы ударили в двух местах – хлипкая оборона русских сразу же пала, и они побежали. Немцы ввели части в прорыв, и ловушка захлопнулась: выход был перерезан двумя встречными ударами, и вперёд пошли тяжёлые танки двух отдельных танковых полков. Некоторые КВ-1 я и с Украины перекидывал, потому что тут, в Белоруссии, их не так много было.
У меня в армии этих тяжёлых танков двести шесть единиц. «Двойки» я не считаю, из них я сформировал ещё три отдельных тяжёлых самоходно-артиллерийских полка. Но «единиц» на ходу пока сто сорок, хватило пополнить техникой два танковых полка, плюс роту в мотострелковой бригады, остальные вводят в строй, пополняя части.
В тех котлах немцы потеряли две пехотные дивизии и несколько полков, один из них СС. Дальше они атаковали уже осторожнее, но всё равно трижды попадали в такие ловушки. Одна из дивизий оказалась танковая, причём СС, и её мы били с особым удовольствием. В общем, за неделю боёв оба корпуса полностью сточились, и немцы пребывали в растерянности. У «Центра» резервов больше не было, начали перекидывать с других фронтов, с тыла.
Мы тем временем продолжали готовиться. Потери в этих боях и у нас были немалые, но войска притирались друг к другу и бились с каждым днём всё лучше и лучше, новый устав был изучен всеми. Также с помощью двух автобатов мы вывезли из леса все запасы и все госпитали, разместив их в Минске и его окрестностях. Город был прикрыт зонтиком ПВО и истребительной авиацией. Скоро немцы должны были ударить, как только сил наберутся.
Вот только мы не собирались ждать, а били немцев сразу, как только они прибывали, и они не успевали накопить силы. Поэтому, чтобы выиграть время, они начали высаживаться подальше от города, а потом, накопив достаточно сил, двинули к Минску. Постоянные минные ловушки, бомбёжка и обстрелы из засад сильно их бесили, но они всё шли, даже неся большие потери. Ничего, мы отбились, и немцы бежали, теряя тяжёлое вооружение и часть техники.
Наши подвижные манёвренные группы добирались даже до Кобрина, освобождая лагеря и отправляя их пешком в сторону Минска. Почти сто пятьдесят тысяч освобождённых дошли, а освободили, по подсчётам, триста. Я тоже работал: чистил пункты сбора, забирая оружие, пушки, снаряды, топливо и перекидывая их к Минску. Там всё принимали интенданты, которые уже не удивлялись, откуда это всё появляется. Я через особый отдел велел передать приказ прекратить задавать подобные вопросы, и до кого нужно, приказ дошёл.
Пушек, снарядов и техники накоплено было порядочно, необходимы были люди, вот их и добывали, освобождая. Наши манёвренные группы зачищали гарнизоны в сёлах и городках, небольшие армейские подразделения, если они встречались, захватывали разные склады. Если встречалось что-то интересное, то туда под охраной пригоняли один из автобатов (в армии у меня их три, ещё один у мехкорпуса) и всё вывозили.
Тот склад, где стояли шестьдесят Т-28, тоже взяли и за три дня всё вывезли. Сформировали два отдельных танковых батальона, которые вошли в штат моторизованного корпуса. Их ввели в строй, этим занимался коринженер, мой зам по ремонту, он неплохо развернулся.
Накопив запасов, я три дня назад побывал на островке и забрал своё имущество. Целое, к счастью. Причины у меня для этого были: контрразведчики с Большой земли говорили с тем лётчиком, которого я оттуда вывез, заинтересовало их моё внимание к этому островку. Меня это очень напрягло.
А воздушные бои у Минска принимали всё более ожесточённый характер, рубились не по-детски. Мне советовали перегнать часть самолётов на Большую землю: мол, там не хватает фронтовой авиации. А мне тут что, с голой жопой сидеть? Нет, потеряли так потеряли, свои войска и территории бомбить не дам. Тем более, прочухав, что у меня есть аэродром с длинной бетонной полосой, дальняя авиация стала нас использовать как аэродром подскока: обычно садились на дозаправку при возвращении. Но не так часто, за полтора месяца было всего четыре налёта на Берлин.
Снова шли бои, немцы ожесточённо кидали к нам разные подразделения. Один раз им удалось продвинуться вперёд на двадцать километров, это было серьёзно. Но мы купировали, ударив всеми силами моторизованного корпуса, отчего противник был рассечён и впоследствии уничтожен: немногие смогли вырваться из котла. Потом немцы ударили с двух сторон, чтобы разделить и ослабить наши силы, но на втором участке парни удержались.
Вот так и длились бои до первого сентября, пока не стабилизировались на прежних позициях. Два дня назад немцы выдохлись, отошли, а мы поправили оборону и выслали вперёд манёвренные группы. Двадцать шесть таких групп были подготовлены, они будут добивать тех, кто нас атаковал: минами накрывать с разных сторон, тревожить укусами: удар – отскок. И снова чистить дороги, деревни и сёла, бить всё, что со свастикой. Опыт у них уже был.
Стоит отметить, что новейшие танки у нас были только в обороне и в резервах. В манёвренных группах в основном были Т-28, БТ-7 и пушечные броневики, способные держать высокую скорость и отрываться от преследования. Обычно в группу входили рота танков, пара броневиков и пара плавающих танкеток для разведки, рота мотострелков и два полковых миномёта. Связь была всегда, и если требовалось, группы напрямую вызывали авиацию и сносили бомбами то, что им мешало. Даже транспортный самолёт могли вызвать, чтобы вывезти раненых.
Авиакорпус, который был развёрнут в три дивизии, пять отдельных полков и шесть отдельных эскадрилий, работал не переставая. По сути, это была отдельная боевая часть со своей разведкой, штабом и боевыми частями. Они находили противника, включали в план, выдавая задание какому-либо авиаполку работать по цели, и уничтожали её. То есть не дёргали постоянно штаб армии запросами на разрешение ударить там-то и там-то.
В штабе армии был свой отдел ВВС, куда стекалась прямая информация по действиям авиакорпуса, там штабные командиры могли получить самую свежую информацию о том, где и когда были нанесены удары. Этот отдел единственный в армии работал без отдыха, просто чередуя подразделения по заданиям. И с каждым днём профессионализм рос, ошибок становилось меньше.
Наземные подразделения меняли части на свежие, раненых обеспечивали всем необходимым. Чёрт, да у меня в городе заработали школы, первого сентября дети шли учиться, был первый звонок. Открылись для жителей две городские больницы. О том, что у нас происходит, писали газеты Большой земли, и об этом тоже упомянули. Минск – советский город, мы отсюда не уйдём, и немцы это поняли.
У меня тут войск за двести пятьдесят тысяч. Моторизованный корпус, авиакорпус, четыре стрелковых корпуса и отдельных частей хватало. Шло формирование и пополнение танкового корпуса, но его пока рано в бой вводить. В основном пополнялись новейшими танками, всё старьё я передавал в стрелковые дивизии, у которых теперь по штату были танковые батальоны, обычно из Т-26, БТ разных серий или ещё чего.
После того как мы отбились от двух корпусов, меня пригласили в Москву, с пометкой «если это не ослабит оборону». На двухместном истребителе меня доставили прямо на аэродром под Москвой. Сюда же делают прямые рейсы двадцать шесть транспортных самолётов моего отдельного транспортного полка и тринадцать самолётов отдельной транспортной эскадрильи. У этой эскадрильи трофейные транспортники Ю-52, вывозят раненых, тяжёлых, детей, специалистов, застрявших в Минске и попавших в оккупацию, командиров: у меня их переизбыток, а тут нужны.
Причём я высылаю не всех подряд. Два комдива взбесили меня своей тупостью, вот я и отправил их в Москву. Я подбирал грамотных и знающих командиров, вон у меня в армии контрразведка как налажена, скольких агентов перехватили, дважды покушения на меня предотвратили. Поэтому плохих командиров и остальную накипь я отправлял на Большую землю с пометкой о том, что они не могут командовать теми или иными подразделениями, ну не дано им.
За полтора месяца действия этого воздушного моста его прикрывали наши истребители-ночники: больно уж немцев бесили эти пролёты. Летали разными маршрутами, на разной высоте и поодиночке, чтобы не перехватить было. Было вывезено около ста тонн ценных грузов и около шести с половиной тысяч пассажиров, включая двух немецких генералов, взятых в плен в Минске.
Генерала Кубе брали мои разведчики в его резиденции. За то, что он творил, его при толпах минчан повесили на центральной площади вместе с его приспешниками, почти две сотни набралось. Всё по суду, НКВД работал, их полк двухбатальонного состава за счёт пополнения был развернут в полноценную охранную дивизию и два отдельных полка.
В Минске я отсутствовал сутки. По прибытии в Москву меня повезли в Кремль. Сталин с маршалом Шапошниковым (они вдвоём в кабинете были) очень внимательно, не перебивая, слушали мой рассказ обо всех событиях.
Когда я закончил, маршал поинтересовался:
– Скажите, как вы смогли обеспечить свои подразделения всем необходимым? Мне рассказывали настоящие небылицы.
– Я вам признаюсь, – мой голос упал до шёпота, – это была магия…
Они вытаращились на меня, и я, не выдержав, рассмеялся, после чего пояснил, что правде всё равно никто не верит.
– На самом деле я просто купил двух немецких интендантов. Они оформляли приказы, транспортные подразделения доставляли грузы туда, куда нужно, и выгружали. Вот и всё.
– Ну, допустим… А что вы скажете по этим вашим уставам? Меня они очень заинтересовали…

Глава 20. Рейд

Разговор получился интересным. Маршал долго беседовал со мной о новом уставе, автором которого считали меня. Похоже, его уже начали вводить, заменяя им старые уставы и инструкции. Весь день мы так общались, а вечером в зале Кремля состоялось торжественное награждение. Конечно, не меня одного, народу хватало, но звездой вечера был, несомненно, я: освобождение Минска и удержание его вселило в граждан всей страны небывалую надежду и уверенность. Миф о непобедимости германской армии был развеян.
Поскольку военного гения во мне рассмотрел именно товарищ Сталин, чествовали и его тоже. Мне же дали генерал-лейтенанта и Золотую Звезду Героя Советского Союза с орденом Ленина, и всеми это было воспринято как должное. Причём меня также наградили и вторым орденом Ленина, уже за удержание города и уничтожение двух армейских немецких корпусов.
Тем же вечером я вылетел обратно в Минск. Там продолжались бои, которые длились до самого сентября. Стоит отметить, что первые две недели я совмещал две должности, командира мехкорпуса и командарма, даже три, если вспомнить, что я ещё и снабженец. Ночами доставлял и накапливал запасы, днём вёл боевую работу, спал по три-четыре часа в сутки.
Чёрт, да мне просто некого было поставить комкором, ну не тянули люди, приходилось в редкие свободные часы устраивать игры на картах, обучать людей. Вон командиры корпусов все как один полковники, кроме коринженера, и это я ещё лучших подобрал и постепенно раскрывал их потенциал. И со временем они воевали всё активнее, использовали свои задумки, давали частые бои немцам, проверяли себя на разных тактических схемах.
В конце концов я подобрал себе преемника, им стал Сумин, и за две недели в должности комкора он неплохо себя показал. Это его механизированные группы работали по оккупированным территориям и его штаб плотно всё это курировал. Он настолько неплохо себя показал, что тоже летал в Москву и вернулся генерал-майором и со Звездой Героя, всё по моему представлению. Ещё шестерых полковников я представил на генерала, пока пятерым дали, но наградами осыпали всех.
Награждать прилетел генерал-майор Василевский, наград был полный самолёт. Три дня потратили, но объехали все части, даже те, что вели активные боевые действия. Несколько сотен наград три дня назад Василевский увёз обратно: по сути, посмертные, не дождались ребята заслуженных наград. Родным передадут, у кого они есть и находятся не на оккупированной территории.
Тишина, длившаяся уже три дня, нервировала. Разведка шуршала, стараясь выяснить, что там у немцев происходит. В принципе, понятно, что они к чему-то готовятся. А мы тем временем усиливаем оборону. Кстати, за счёт двух новых стрелковых дивизий, недавно вошедших в строй, мы увеличили нашу территорию на десяток километров и освободили несколько населённых пунктов.
Я рыбачил, поглядывая, как катер идёт по реке и тянет сеть, и размышлял. Я командарм, ещё и городом руководить – это не ко мне. Однако партработников тут хватало, вышли из подполья и быстро сформировали нужные службы: милицию, здравоохранение, органы городского управления. Привлекли немало людей из эвакуированных, дав им работу. Заработали два кинотеатра и театр. Открылись магазины для граждан, припасы выдают по талонам, нормы на день были высчитаны.
Еды для армии хватало, но не для города. Мы, конечно, делились, но вопрос с продовольствием нужно было как-то решать. Поэтому фермы, расположенные вокруг города, брались под контроль, там одного только крупного рогатого скота было за три тысячи. В город пошли молоко, масло, сыры, яйца, мука. Вот и рыбка речная, после коптильни или живая, нередкое дело в пайках. Народ серьёзно подняли на рыбную ловлю, заготавливали в бочках на зиму, солили.
Я старался помочь городу, но в Минске скопилось очень много народу, и окружение не давало им покинуть опасную зону. Что я сделал? Три вновь организованных детдома, где собрали сирот, взяли на своё обеспечение три стрелковых корпуса, будут заботиться о них, политуправление армии проследит. Девчат и женщин я принимал на военную службу: в хозяйственные и санитарные части, в авиационные, связистками в штабы, телефонистками и даже зенитчицами. Из двадцати батарей, прикрывающих город, три – девчачьи. Конечно, командуют ими опытные командиры из мужчин.
В общем, одних только девчат и женщин чуть больше тридцати тысяч набрал военнослужащими, серьёзно снизив напряжение с питанием в городе. Теперь они на обеспечении армии. А скоро осень и зима, нужно делать запасы. Управление города тоже это понимало, поэтому самолёты обратно в Минск летели не пустые: везли для города муку в мешках, консервы. А вывозили горожан, медленно, да, но хоть так.
Я размышлял, а рыба тем временем у меня ловилась очень даже неплохо, редко такое бывает, судачков разных размеров тягал одного за другим. Возле меня собралась стайка детишек, меня узнали, в минских газетах моё фото часто мелькает. Вытаскивая рыбину, я отдавал её мальчишке или девчонке. Командир моей охраны установил им очерёдность, чтобы не ругались и не дрались. Получая живую рыбину, они бегом несли её домой. Причём детишки всё прибывали, дисциплинированно вставая в очередь.
Рыбалка удалась: едва успеваю закинуть, как рывок и подсечка с вытягиванием. Вон специально засёк: за минуту двух судаков вытащил, не скажу, что крупные, примерно семьсот-восемьсот грамм, но пару раз вытаскивал и по полтора килограмма. Даже крючки у блесны затупились, пришлось новую повесить. А я ещё думал удочки достать – да какое там, не присядешь.
К слову, оборона Минска построена была в сорока километрах от его окраин, по кругу, артиллерия не достанет, только авиация, но у нас крепкое воздушное прикрытие. Ар-2, их было шестнадцать, стали ночной бомбардировочной эскадрильей. По ночам они устроили уже с десяток налётов на железнодорожные узлы Варшавы и Львова. Бомбят также аэродромы противника, откуда на нас совершались налёты. Две машины они потеряли, но продолжают делать свою работу. Так что зенитная оборона у города на уровне Москвы, там тоже свой корпус ПВО.
Вон барражируют две пары истребителей: одна почти над головой, другая заметно в стороне, едва видно. Похоже, что-то заметили. Ну точно, вот зазвучала воздушная тревога, значит, сейчас наши летчики поднимаются в небо, чтобы отбить очередной налёт. Больше сотни немецких самолётов уже сбиты вокруг Минска, а немцы всё не уймутся. Я ещё и поэтому посетил свой островок: не хватало ещё, чтобы там кто-то опустился на парашюте и мои вещи нашёл. Не заберёт, так попортит.
Стоит добавить, что над Минском постоянно барражирует самолёт наблюдения, там резервный штаб ПВО города. Самолёт почти не видно – серебристая точка на высоте, инверсионный след выдаёт. Это была моя идея, использовать трофейный дальний высотный бомбардировщик (их четыре захватили целыми на аэродроме Минска) и поднять наверх наблюдателей с дежурным командиром, который будет командовать ПВО и решать, какие силы потребуются.
Командиры авиакорпуса творчески развили мою идею: оборудовали три самолёта, которые работали попеременно. Два чисто дневных, а экипаж третьего был подготовлен к ночным полётам. Четвёртый высотник отправили в Москву на изучение. И наблюдатель не зря висел: трижды по выхлопам из глушителей засекали немцев на подходе и поднимали наших ночников, у нас их целая эскадрилья. У нас один истребительный полк работает только по защите города. Остальные помогают, но у них есть и свои задачи.
Утром, когда я просыпался, две четвёрки Илов куда-то ушли на небольшой высоте: видимо, была заявка от одной из манёвренных групп. При этом бывает и так, что они встречаются с немецкими истребителями, и наших соколов сбивают. Если наши манёвренные группы не подберут лётчика, то высылают связной самолёт, и если лётчик жив, он сам выйдет и сигнал подаст. Задача поискового самолёта, а точнее его лётчика, – выяснить, погиб его коллега при выполнении боевого задания или нет.
Уже нескольких лётчиков вернули, пораненных и целых. Последние получали новые машины и снова включались в боевую работу. Самолётов, деталей и запасных моторов пока хватает, а вот запасы топлива как-то очень быстро уходят. Чую, через пару недель снова придётся тайком грабить немцев. Через месяц устрою ещё набеги, наберу продовольствия на зиму и техники, включая самолёты. У нас вокруг города порядка восемнадцати аэродромов и полос подскока и только три бетонных полосы. Немцы именно к ним рвутся: думают, разбомбят, и нам взлетать неоткуда будет.
Да, когда начнутся грязь и слякоть, только с бетонных полос и взлетишь, но я уже придумал решение проблемы – экраны. Кладёшь в грязь, стыкуешь, и получается взлётная полоса. Дал задание коринженеру, тот подумал со своими подчинёнными, и сделали на пробу. Проверили – работает. Начали дальше на заводе печатать, делая запас. Наблюдатели от Генштаба внимательно за этим следили и отправили информацию в Москву. Они вообще ходили за мной хвостиком и всё фиксировали, ну да меня это не особо волновало.
Рыбалка закончилась, по реке пошли плоты: брёвна для дров гонят в город, запасают на зиму. Воздушная тревога прекратилась, немцев не пустили к городу, разрывов бомб я не слышал, хотя истребители подняли. Свернув снасти, надел свою форму, а то я, как обычно, рыбачил в камуфляже. Я уже подарил три таких костюма тем, кто заслужил: одному лейтенанту из разведки, капитану-сапёру, который здорово мне помог, и одному сержанту-танкисту, командиру КВ-1, тот на днях был ранен, обгорел немного и сейчас находился в медсанбате.
А пока меня везут на штабном автомобиле в штаб армии, расположенный в старой усадьбе, стоит рассказать, что за этот месяц произошло на других фронтах, не всё же свою вотчину описывать. Удар по крупному минскому железнодорожному узлу поставил немцев в очень тяжёлое положение. Они быстро наладили доставку в обход, через те же Пинск и Гомель, но мои бомбардировщики часто бомбили станции, да и просто железную дорогу этой ветки, и немцам приходилось тратить на их ремонт время, которого у них не было.
По сути, немцы встали. Сначала армии группы «Центр», из-за недостатка всего, а постепенно и другие, потому как не могли двигаться дальше: у них забрали резервы для группы армий «Центр». Эти резервы мы частично разбили, частично разогнали. По последним подсчётам, немцы только убитыми потеряли больше ста пятидесяти тысяч солдат и офицеров. Битая их техника сейчас вывозится в Минск на переплавку. Недавно в минских газетах, да и в московских тоже, появилось фото: груды разбитых немецких танков, броневиков и автомобилей во дворе завода, и передвижной кран на рельсах, везущий очередной остов на переплавку. Фото произвело впечатление.
А так вот какая линия фронта сейчас. Когда мы Минск взяли, бои в Смоленске уже шли. Из-за недостатка всего и двух ударов наших армий немцы покинули город, но встали в жёсткую оборону в двадцати километрах от Смоленска. Наши предприняли пару атак и, обессилев, тоже встали в оборону. До Ревеля на севере немцы не дошли, Псков взяли, но там и застряли, Витебск у немцев, но Великие Луки у нас. Надеюсь, до блокады Ленинграда не дойдёт.
Гомель взят, немцы прошли ещё километров сорок и встали. Чернигов наш, Житомир у немцев, Умань тоже, как и Николаев. Немцы вышли к Крыму, идут бои на перешейке, и я думаю, продавят даже наличными силами: там оборона аховая. На севере финны взяли Петрозаводск и пока идут дальше. На Мурманском направлении без изменений, мало где немцы и их союзники смогли перейти границу. Вот такие дела. Гораздо лучше, чем могло быть: немцев притормозили, есть время, чтобы передохнуть и собраться с силами. А передышка нашим очень необходима.
Покинув автомобиль, я вошёл в здание штаба. Тут царила деловая суета. Охраной штаба занималась рота НКВД, внешние подходы взяла на себя комендантская рота, поэтому две попытки подсветить ракетами во время налётов местоположение штаба провалились. Ракетчиков взяли и шлёпнули. Да и меняем мы местоположение штаба часто, каждые три-четыре дня, это залог безопасности. Агентов в городе у противника ещё хватает, да и новых забрасывают. Их выискивают, работа идёт, и, думаю, вскоре хорошо Минск подчистят.
Меня встретил начальник штаба армии генерал-майор Васильев. Он из тех полковников, что стали генералами. Себе в штаб я отобрал самых сообразительных и работоспособных и не прогадал с начштаба: на нём всё держалось, и ведь неплохо тянул, собрав команду профессионалов. Кстати, намекну. Среди освобождённых командиров был и полковник Никифоров. Сейчас он командует танковой бригадой, которая уже заканчивает формирование и учёбу.
– Немцы встали, – сказал Васильев, как только меня увидел.
– Блокируют нас? – понятливо кивнул я, подходя к столу с картами.
У нас их хватает: я привлёк художественное училище, и у нас появилось множество подробных и точных карт. На этих же художниках – камуфляжная раскраска танков. Неплохо получалось. Было выбрано три типа камуфляжа, и танки в разных частях красились соответствующим образом. Увидим, как они покажут себя, хотя у манёвренных групп уже такая раскраска, и они вроде не жалуются.
– Да. Наша разведка взяла майора-связиста, его сейчас допрашивают в разведотделе. Если кратко, то немцы поняли, что мы создаём высокоэшелонированную оборону, с бетонными дотами и двойными рядами траншей; инженерные батальоны, как и строительные, ещё работают, но скоро закончим. Решили блокировать нас по основным направлениям. Ну и ловят наши манёвренные группы. Наш разведчик подтвердил уничтожение двух, в засады попали. Сегодня Илы вылетали, командир огонь на себя вызвал. Окружили их, не вырваться, техника была выбита.
– Светлая память ребятам. Занести в журнал их данные. Что по блокаде, так мы этого ожидали. Вот что… Готовьте операцию «Двуликий», начало выполнения через трое суток. Передайте в Генштаб: вскрыть конверт «Двуликий».
– Есть.
Начштаба в курсе, что это за операция, мы её и готовили на случай, если немцы решат нас блокировать. Пока тёплые дни и дороги сухие, нужно пользоваться моментом, потом хуже будет. Зимой ещё повторить можно, но до зимы ещё дожить нужно. А операция довольно простая: выйти крупными силами и пройтись по Белоруссии, вернувшись к Минску с другой стороны. Идут механизированный корпус и назначенные мной силы усиления.
Мы, конечно, выйдем за зону действия нашей авиа ции, но с нами будут воздушные разведчики на У-2, повезём с собой топливо на грузовике. Там будем знать от лётнабов, что вокруг нас происходит, и реагировать на опасность. А вообще в планах разбить блокирующие силы и зачистить все гарнизоны и подразделения вспомогательных полицейских частей у нас на пути.
Сигнал в Москву ушёл. Мы занимались проработкой, собирали корпус, а то его части стояли в разных районах города в качестве резервов. Пока снабженцы получали со складов всё необходимое, танкисты и ремонтники готовили технику к долгому маршу. КВ я не беру, только «тридцатьчетвёрки» и лёгкие танки.
Тут пришёл ответ из Москвы, нам дали добро. Стоит отметить, что добро дал лично товарищ Сталин. Вообще, шесть конвертов с проработкой разных операций я передал Шапошникову, но Сталин забрал их, вскрыл и внимательно прочитал, после чего убрал в свой сейф.
Тогда же мы с маршалом поиграли в тактические игры на большой карте с отметками боевых действий. На предложение ударить всей мощью на Могилёв и выйти к Смоленску, разрезав немецкие части, я, играя за немцев, бил Шапошникова раз за разом. Ничего у нас не выйдет. Точнее выйдет, выйдем мы к своим, но потеряв тылы и бросив Минск с населением, чего я не хочу. Поэтому решили, что советская зона в Минске продолжит оставаться на месте.
Проработка операции была тщательной: тут ведь и подходы, и мосты, и броды. Манёвренные группы не просто так катались, а собирали информацию, по ней мы и ориентировались. Насчёт рек мы особо не беспокоились: с нами шёл понтонный батальон. Техника была немецкая, захватили на железнодорожных платформах в Минске и вот только недавно освоили его. Да он пока не особо и нужен был, поэтому учёба шла без спешки.
А бойцы какие? Среди освобожденных многие были в гражданской одежде. Шли они на призывной пункт, а попали к немцам в плен. Многие и не служили, были и люди в возрасте. Последних я отправлял в охранные подразделения, охранять госпитали, городские и военные объекты, а тех, кто не служил и молод, направлял в подразделения вроде этого понтонного батальона. Короткий курс молодого бойца и освоение техники. Бойцы всё освоили и уже несколько раз строили мост через Свислочь, нарабатывали опыт.
Три дня пролетели как один. Завтра на рассвете уходим. Оставшись с начштаба наедине, я подозвал его к карте и сказал:
– Смотри, официально мы пойдём сюда, до Барановичей, потом – на Слуцк, Бобруйск и замкнём круг, заглянув в Борисов. Там мы из зоны действия нашей авиации не выйдем. Будем крушить склады, запасы, гарнизоны. В общем, всё, что нащупала наша разведка, воздушная и наземная.
– Официально? – ухватил тот самую суть.
– Да, а на самом деле пойдём вот сюда, – показал я на карте польский Люблин. – Сделаем полупетлю и, выйдя вот сюда, зайдём в Пинск, а дальше – по прежнему плану.
– Значит, Польша?
– Да, это будет политический удар, довольно громкое дело.
– В Генштабе знают?
– Нет, скажу, что импровизация. Будем на связи. Как пересеку границу и пойду на Варшаву, сообщи в Генштаб, пусть в газетах волну поднимут. Я буду фотоотчёт по нашим действиям отправлять самолётом в Минск, а вы уже – в Москву, чтобы это в газетах печаталось. Рейд будет громким.
– Да они и сами узнают, когда немцы вопить начнут. Может, отправить в Москву связного с новым планом?
– А вот этого не стоит делать. Не хочу зависеть от случайности: собьют его, и документы попадут в руки противника. Оно нам надо?
– Оно нам не надо.
– Тогда доработаем план. У меня есть желание использовать единственную сформированную нами бригаду ВДВ, транспортники у нас есть. Пусть будут готовы, в полной боевой.
Дальше мы обговорили подробности, внесли в план десантуру, и всё на этом.
– Ну всё, пожелай удачи, и прощаемся.
На этом мы и простились. Машина ждала снаружи, как и охрана, и мы двинули в путь. Нужно было проехать сорок километров до места сосредоточения корпуса, после этого утром и двинем. А план простой: двинуть через Барановичи на Кобрин и Брест, перейти через реку на ту сторону, пошуметь в двух городах, Седльце и Люблине, и повернуть из Люблина обратно, посетить Пинск и повернуть к Слуцку. А дальше – по прежнему плану.
Самое главное, дорога до Кобрина расчищена, там поработали шесть манёвренных групп. Правда, одна там же и погибла, но ничего, отомстим. Кто там поработал, уже известно: СС, полк французских добровольцев, только что прибывший из Франции, потому наши и не хотели попасть в плен к этим нелюдям. Свежие данные воздушной разведки есть, какие силы стоят на пути, известно. Манёвренные группы крупные силы не трогают, как и гарнизоны, а мелкие им на один зуб. А вот крупняк – это для нас, для того и идём. Крушить.
За час до рассвета, позавтракав, передовые подразделения двинули вперёд, и мы за ними, штаб корпуса шёл в центре. Двигались по двум дорогам: на одной корпус слишком растянется и станет уязвим. Я ехал в штабном автобусе и в дороге работал. Ко мне прямо на ходу стекалась вся информация, и я отдавал приказы, своевременно реагируя на изменение обстановки. В этой операции командую я, отдавая приказы уже комкору. Он ещё не имел такого опыта и сейчас как раз набирался его со своим штабом.
По пути мы разбили силы блокирования: здесь была пехотная дивизия с танковым батальоном, причём на наших танках, но с крестами, усиленная, кроме того, артиллерией. Двенадцать часов – и дивизии не стало. Дорога была открыта, и мы двинули дальше, а одна из стрелковых дивизий, идущая следом за нами, подчистит то, что осталось, окружив места боёв и выискивая уцелевших фрицев, после чего вернётся обратно на нашу территорию.
Ночёвка прошла спокойно. Утром мы проскочили Барановичи, немцев не было, ушли: знали, что мы приближаемся. А мы их нагнали. По пути отхода, на двух разных дорогах, стояли в засаде две наши манёвренные группы. Много техники и солдат набили. Перехватили также польский карательный батальон, который тут действовал. Когда поняли, что это каратели, охотились за ними с азартом, пока полностью не уничтожили. Парни прижали батальон к реке и там добили, расстреливая видневшиеся над водой головы.
В этой операции участвовали одна манёвренная группа, два батальона мотострелковой бригады и национальный стрелковый батальон. Сил было более чем достаточно. Причём, пока били поляков, корпус вышел на засаду французов – они нас ждали, готовились, успели окопаться. Даже мины перед окопами установили: воздушный наблюдатель на У-2 видел, как там копошились фигурки.
Наши артиллеристы начали разворачивать орудия, корректировщики давали первые цели. Удобное место заняли французы. Похоже, весь полк у них тут, моторизованный. Мой танковый полк с одной мотострелковой бригадой (это вторая, их всего две в корпусе) обошли и ударили избиваемых артиллеристами французов с тыла. Там же смяли и пушки лягушатников, у которых тоже были четыре полевые батареи лёгких гаубиц. А орудия-то британские, их грузовики могут буксировать. Технику загрузили и включили в наш состав.
Пока сапёры занимались разминированием, а мы обедали, прилетали два транспортных самолёта, забрали раненых и убитых. Не так и много их у нас было, бой шёл в одни ворота, потери мы несли в основном при зачистке окопов. Стоит упомянуть о позиции французов, она действительно была неплоха: слева – речка, а справа – болотце и заливной луг, дальше лес; чтобы их обойти, нужно лес огибать, а это километров двадцать. Да и не получится обойти: там новое болото.
Я поступил проще: перекинул через речку понтонный мост (французы этого не видели), перегнал части на другой берег, и они обошли эсэсовцев. С той стороны наши части скрывал другой лес, так что увидеть противника с тыла немцы никак не ожидали. Пленных не было: эти гады наших парней убили, вот и мы их, зачистку провели тщательную, чтобы выживших не осталось.
Сапёры сняли мины, засыпали окопы, и корпус двинул дальше. К вечеру мы подошли к Кобрину. В штаб армии ушёл сигнал: завтра на рассвете в три приёма сбросить воздушный десант, всю бригаду, на Седльце. Не думаю, что у десантников будут проблемы: немцы немало охранных частей из Польши кидали под Минск, один полк из Варшавы был, так что силы охраны тыла у них ослаблены. А мне необходимо было захватить город и станцию: там находился довольно крупный лагерь, где содержали командиров Красной армии, и я хотел освободить наших военнопленных.
С десантниками будет высажена рота НКВД, на них – работа с освобождёнными. Ну и будут держать оборону, дожидаясь нашего прихода. Приказ ушёл, его подтвердили, будут исполнять. А у нас Кобрин впереди, и нас там ждали, как сообщила мне разведка. Дома по-быстрому превращали в крепости. За счёт обороны города немцы решили приостановить мой корпус и даже если не разбить, то серьёзно потрепать и обескровить.
Я ощущал исходящие от города волны облегчения и злости. Облегчения оттого, что мои части, обтекая город, уходят дальше к Бресту, и злость оттого, что мы делаем это, не заглянув к ним на огонёк. Кобрин остался за спиной, блокирующие группы, позволившие нам обойти город, снялись и последовали за нами, и тут наступило время ужина. Сигнал пришёл, повара сообщили, что всё готово, так что корпус встал.
Когда мы остановились, ко мне в штабной автобус пришёл шифровальщик. Взяв протянутое мне сообщение, я стал читать его, всё больше хмурясь. Тут же присутствовали комкор и часть штабных командиров.
Дочитав сообщение, я обратился к Сумину:
– Истерички из Генштаба. Немцы сегодня двинули. Были у них резервы, но они их не трогали, видимо, Гитлер запретил. Ударили из-под Гомеля и Белой Церкви. Идут по сходящимся курсам.
– Хотят захлопнуть киевский выступ с войсками Юго-Западного фронта, – понятливо кивнул комкор. – Вполне ожидаемо. Вы про это ещё две недели назад говорили.
– Да, и свои соображения по этому поводу отправил в Генштаб. Насколько мне известно, их приняли к сведению и действительно усилили оборону в тех местах: вторая линия окопов, резервы. Только всего этого оказалось мало, не хватило. Приказ из Генштаба – ударить по немцам с тыла и остановить наступление с севера.
– Что делать будем?

Глава 21. Окончание рейда. Потерянные бойцы

– Где мы, а где Гомель? Всяко не успеем. Только истеричкам это неважно, главное – зад прикрыть, а вину можно свалить на меня: мол, не успел, и развал Юго-Западного фронта – вина исключительно командарма Сергеева. Ату его… Авдеев! – окликнул я старшего по связи в корпусе, и когда майор заглянул в дверной проём, велел: – Пиши сообщение в Генштаб. «Выполнить приказ не могу, нахожусь у границы с Польшей, перехожу границу для удара по гарнизонам польских городов. В Минске нет достаточных подвижных сил для этого удара. Крайне рекомендую отвести войска Юго-Западного фронта в тыл и избежать окружения, которое готовит противник. Счёт идёт на часы. Генерал Сергеев ».
Второе сообщение – в штаб моей армии: «Генералу Васильеву. Приказываю игнорировать приказы из Генштаба до особого распоряжения. Войскам минскую зону не покидать. Командарм Сергеев ». Послание Генштабу зашифровать стандартным кодом, послание в штаб минской обороны – особым. Выполнять.
– Не простят, – сказал Сумин.
– Ну конечно, не простят, – хмыкнул я. – Я не удивлюсь, что Юго-Западному фронту дадут сгинуть в котле, чтобы меня утопить. Мне уже неоднократно намекали, что у меня, выскочки, появилось множество влиятельных недоброжелателей. Особенно маршал Кулик. Та статья, где я довольно грубо высказался о его военных умениях, очень задела его, и он пышет местью. Да и другие генералы и маршалы недовольны: какой-то бывший старший лейтенант вдруг стал генералом – для них это как серпом по яйцам. Если бы у меня были поражения, и я тоже отступал под ударами немцев, то есть не отличался бы от других командармов, и проблем бы не было, но с каждой победой моих частей народ всё больше меня славит, а генералы – ненавидят. Зависть. Не все, но таких большинство.
Василевский, который был у нас не так давно, в этом противостоянии нейтрален, он прямо об этом сказал. Предупредил, что меня будут подставлять, и советовал быть поосторожнее. Меня считают любимчиком товарища Сталина, что, конечно же, не так. Когда товарищ Сталин давал мне генерала, я поставил условие, и мы пришли к соглашению. Когда мы победим (а в победе я не сомневаюсь), то в первый же день капитуляции Германии я получаю отставку. Я несу службу, пока идёт война, но когда она закончится, оставаться в армии я не желаю. Об этом мало кто знает, мы не распространялись о соглашении, но это факт.
Что касается удара лично по мне, то прежде чем ударить, нужно уронить мой авторитет в глазах Сталина, и сейчас Главнокомандующему нашёптывают, какой я плохой генерал, приказы не выполняю, да всё, что в голову взбредёт. При первой же моей ошибке они ударят, я пока не знаю, как, но это неизбежно. Развал Юго-Западного фронта станет отличным поводом. Готов даже поспорить, что если ему и отдадут приказ на отход, то он опоздает, и войска окажутся в котле. Поэтому пойду я к соседям или нет, значения не имеет. А вот результаты нашего рейда по Польше как раз имеют огромное значение: победителей у нас не судят.
Пока мы разговаривали, официантки в белых передниках сервировали нам стол: у штаба корпуса была столовая, и её персонал взяли с собой. Так что несколько бойцов из взвода обслуживания поставили у автобуса стол и лавки, а девушки накрыли стол скатертью и занялись сервировкой. Поэтому помимо десятка командиров и других слушателей хватало. Но я не обращал на это внимания, это даже хорошо: чем больше людей услышат мои выводы и чем шире они разойдутся, тем лучше.
Мы устроились за столом. Командиры штаба, сидевшие с нами, слушали внимательно, и один майор из оперативного отдела не выдержал:
– Товарищ командарм, но это же… предательство? Дать уничтожить свои войска ради мести другому командующему?
– О, человеческая подлость не знает границ. Возможно, я преувеличиваю. Увидим, что будет. Только я как-то не сомневаюсь в своих выводах.
Через полчаса, когда мы уже поели, радисты сообщили, что сообщения ушли, и подтверждения о приёме обоих получены. Да, у нас вполне устойчивая связь как с Минском, так и с Москвой, как ретранслятор мы использовали минский радиоузел.
Поев, мы двинули дальше и уже ночью вышли к Бресту. Встретили на пути всего две засады, призванные нас притормозить, одну из них снесли шедшие впереди манёвренные группы, вторую – уже передовые части корпуса. Примечательно, что в этой засаде были два зенитных орудия «Ахт-ахт», и мы безвозвратно потеряли две «тридцатьчетвёрки», ещё одну обещали вскоре вернуть в строй. Две наши группы шли по флангам.
Оборона у города была серьёзная. Мы не стали биться в неё, как бараны, а банально обошли, выставив заслон, и пока артиллеристы устраивали между собой дуэль и выбивали солдат в обороне города, понтонное подразделение ночью, при свете фар и осветительных ракет, начало возводить мост в удобном месте. Берег с той стороны был уже занят: две роты наших плавающих танков перебрались туда с бойцами в качестве десанта, и те, разбежавшись, заняли оборону. Там же были и корректировщики.
У меня в корпусе два отдельных батальона тяжёлых миномётов. Это полковые орудия, по три роты в батальоне. В планах развернуть их в будущем в бригады. Они сформированы недавно, и это их первый поход и первые бои, получают опыт. Один батальон ведёт бой у Бреста, там уже выбили немецкую артиллерию: у нас тупо стволов больше. Оба батальона Т-28 участвовали в обстреле пригорода и обороны города, да и станции. Станцию разносили два дивизиона пушек УСВ, там был развёрнут штаб артиллеристов, они и работали по целям. Второй батальон тяжёлых миномётов развернул позиции тут, у моста, и готовился открыть огонь в случае надобности.
А в Польше нас не ждали, наш рывок стал полной неожиданностью. Польшу немцы называли генерал-губернаторством и считали своей вотчиной, куда грязная нога советского гражданина может ступить только в качестве раба или военнопленного. Ступор их длился недолго, но в том-то и загвоздка, что к Минску они кидали всё, что было под рукой, включая националистические батальоны и охранные полки, а потому остановить нас было, по сути, некому. Резервы они особо не трогали, небольшие силы выделили, и всё, сейчас они котёл вокруг Киева и организуют.
Мелкие части мы сносили, гарнизоны – тоже. Станция Бреста меня не интересовала, обстреляли, вызвав обширные пожары, и ладно. По двум наплавным мостам корпус перешёл на другую сторону (почти полночи переходили) и двинулся дальше по трём дорогам: основой трассе и двум второстепенным. Поэтому когда десантировалась бригада (транспортники пролетели над нами), мы были уже в тридцати километрах от города.
Стоит отметить, что с парашютами прыгали только две роты десантников. Воздушная разведка показала, что там неплохая дорога, транспортные самолёты сядут. Они и садились, бойцы выходили, отцепляли с подвесок противотанковые пушки, батальонные миномёты, выгружали ящики со снарядами и минами и припасы.
Причём транспортники работали и по нашему корпусу. На Москву массовые вылеты пока прекратились, всего три борта продолжали рейсы. Заявок на вывозы хватало. У переправы через Буг был найден луг с твёрдым покрытием, там заровняли все воронки и другие следы боёв, прошедших здесь в первый день войны, и туда стали прибывать транспортники отдельной эскадрильи. Транспортный полк не был задействован, он готовился перекинуть бригаду ВДВ, грузилось всё необходимое, и вскоре он был в полной готовности к вылету.
В основном мы нуждались в снарядах, их мы активно тратим. А вот топлива хватало: в Барановичах мы захватили цистерны с ним, так что пока у корпуса запасы есть, а в Люблине мы их пополним. А если нет, так транспортники подкинут.
Железнодорожная ветка до Минска была целая, только часть путей разобрана. В Барановичи уже пригнали подвижные составы и вывозили со складов всё, что немцы бросили в панике. Вывозили и людей, желающих хватало, хлебнули немецкого порядка. Еврейские семьи, разбежавшиеся из гетто, также эвакуировались. Добавлю ещё, что евреи начали приходить на призывные пункты. Я дал добро, из них были сформированы два стрелковых полка. Один ушёл с нами в рейд, армейский автобат его перевозил.
Это они освобождали гетто в Барановичах, уничтожив остатки охраны, которая не успела разбежаться. И польский националистический батальон также бил один из еврейских батальонов. А потом и полк там прошёлся, выискивая выживших и подчищая. Вот с французами они дел не имели, ожидали в тылу, пока освободится дорога, осуществляли боевое охранение тыловых колонн.
Пока десантура брала Седльце, а мы шли к городу, я читал сообщения. Немцы наносили удары с флангов, и наши бросали в прорыв одну дивизию за другой. Клещи уже угрожающе нависли над Юго-Западным фронтом, но, как и ожидалось, с отходом промедлили и в итоге не успели. Мне уже жёстко приказывали, но я по-прежнему отвечал, что нахожусь в Польше и приказ выполнить не могу. Тоже мне, нашли палочку-выручалочку.
Командиры штаба тоже были в недоумении: где мы, а где котёл. Мы как бы очень далеко. А подвижные минские подразделения, оставшиеся у города, находятся в стадии формирования, все боеспособные я забрал, чтобы получили боевой опыт в таком вот походе, он уникальный. Оставшиеся подразделения находятся у начальника штаба генерала Васильева в качестве резерва: в походе они не нужны, а отбить возможные атаки способны.
Я только беспокоился, как бы в Минск не прилетел кто-нибудь имеющий более высокое звание, чем Васильев, и, забрав наличные подразделения, не двинул в сторону Киева. Такое тоже может случиться, это я и озвучил командованию корпуса. Но они только покачали головами: мол, не может такого быть. Да ещё как может! Какой только бред не устраивают советские командиры, чтобы задницу прикрыть.
Поэтому я не удивился полученному в восемь утра из штаба своей армии сообщению о прибытии в Минск генерала Жукова. И ведь не побоялся на двуместном истребителе добраться.
– Шифровальщика ко мне, – приказал я, прочитав сообщение.
Корпус стоял, так как было время завтрака; когда я получил сообщение, он уже заканчивался, и первые подразделения начинали выдвигаться. На данный момент вся бригада и рота НКВД были уже высажены, и бои за Седльце подходили к концу: там было не так и много сил, а две роты, выброшенные с парашютами за городом, не дали им уйти.
Стоит отметить, что по моей заявке ткацкая фабрика начала изготовление камуфляжной ткани с рисунком «Берёзка», а пошивочные мастерские шили из неё армейские комбинезоны с капюшонами. Именно бригада ВДВ первой получила их. Хотя нет, вру, первыми были разведчики манёвренных групп, но факт: десантники имели свою отличительную форму.
В каждом взводе было хотя бы одно противотанковое ружьё. Мы их порядочно захватили у немцев в боях, да ещё на складе в Минске, вот и выделили для вооружения десантной бригады хотя бы по одному ружью на взвод. Поэтому две роты, сброшенные, когда немцы начали отступать, выбили бронированную технику из ружей, у них их шесть было.
Лагерь военнопленных командиров мы освободили, сейчас там работают сотрудники НКВД и сотрудники из особого отдела моей армии. Небольшой аэродром захвачен, сейчас идут бои за железнодорожную станцию, где неожиданно оказался моторизованный батальон, хорошо техника на платформах была. Штаб бригады постоянно на связи, помощи особо не просили, пока своими силами справлялись. Там на путях стояли три состава, и бригада блокировала немцев у здания вокзала и у вагонов, постепенно сжимая колечко.
А вообще, корпус, пройдя Буг, разбежался, со штабом корпуса шло не так много подразделений, в основном зенитчики и тылы. Охватили зону на пятьдесят километров слева и на пятьдесят справа и, разбившись на роты и взводы, посещали все деревушки, сёла, хутора и городки. Такой работе особенно был рад еврейский стрелковый полк: получив маршрут для своих действий, сразу умчались. Этими отрядами выбивались гарнизоны, разные армейские и полицейские подразделения, сжигались склады с тем, что нам не нужно.
По основной трассе шёл автопоток с грузами: тылы, в общем. Если было что интересное, то порожние грузовики колонной и с охранением выдвигались куда нужно, и дальше уже работали снабженцы корпуса, что среди трофеев в приоритете, они знали.
Кроме того, тут шла железнодорожная ветка от Бреста на Варшаву, а я ещё за две недели до этого рейда дал задание своему заму по ремонту сделать машину для уничтожения железной дороги. Даже намёк дал: мощный трактор и опускаемый крюк сзади, который будет ломать шпалы, и рельсы сами будут гнуться. Что-то такое и у немцев было под конец войны, но они использовали паровозы. Мои пять дней работали и выдали результат; пробная работа подтвердила, что хороший аппарат. Этот трактор «Коммунар» двигался с нами на трейлере, иначе бы не поспел, скорость маленькая.
И вот пока мы завтракали, этот трактор нас нагнал (его охранял пушечный броневик) и, пыхтя и ломая шпалы, пополз дальше. Железная дорога от трассы недалеко была, метрах в четырёхстах, хорошо видно. Наблюдая через окно штабного автобуса, как коптит дымом из выхлопной трубы «Коммунар», я услышал шум за спиной, обернулся к шифровальщику, поднявшемуся в салон и замершему с блокнотом и карандашом в руках, и сказал ему:
– Шифрограмма в штаб минской обороны. Лично в руки товарищу Жукову. «Я, генерал Сергеев, запрещаю задействовать свои подразделения, стоящие у Минска. В случае если подразделения будут выведены и погибнут, будет выдан приказ на ликвидацию генерала Жукова. Я за своих парней любому горло перегрызу ». Моя подпись. Отправьте немедленно.
Шифровальщик, сосредоточено выслушав, угрюмо кивнул и ушёл, а командиры начали обсуждать мой приказ, но тихо, шёпотом. Тут был отдан приказ начать движение, и техника штаба корпуса последовала за боевыми подразделениями, идущими впереди. Кстати, две манёвренные группы как раз подошли к Седльце и присоединились к избиению остатков немецкого моторизованного подразделения. Пленные были взяты, информация получена и передана в штаб корпуса.
Это был головной батальон направляемой к нам пехотной дивизии. Вообще, формировался моторизованный полк, но не успели, в спешке он был оформлен как батальон, передан под командование комдива пехотной дивизии в качестве усиления, и по железной дороге их срочно начали перекидывать к нам. Подразделения самой дивизии, а это была 711-я пехотная дивизия, следуют за батальоном.
К сожалению, перехватить их не получится, в штаб дивизии уже передали, что они высадятся раньше. Ну да ладно, всё равно встретимся. В Седльце у нас отдых, сутки дам ребятам прийти в себя. Остальные подразделения корпуса и приданные силы встанут в тех городках и других населённых пунктах, где на тот момент будут находиться, тоже отдохнут. Однако не все.
Сейчас выполнялась операция «Чистое небо». Аэро дром у Седльце был захвачен, с десантниками находились два командира ВВС, которые всё осмотрели и дали сигнал в Минск, в штаб авиакорпуса. Аэродром был транспортный, больших запасов топлива на таких обычно нет, но здесь, к счастью, находился склад с бочками, который, видимо, недавно пополнили. Так что пока мы шли к городу, неподалёку пролетели три группы самолётов: штурмовой полк полного состава, эскадрилья истребителей на ЛаГГ-3 и восемь транспортных «юнкерсов» с механиками, техниками и грузами – всем тем, что необходимо для нормального функционирования авиачастей.
Сейчас наши лётчики заправятся и весь день, пока мы отдыхаем в Седльце, будут кошмарить всех вокруг, а особенно бить ту самую пехотную дивизию, пока она в эшелонах и не успела выгрузиться. Приказ уже ушёл. Истребительная эскадрилья прикрывает наши штурмовики, ну и сам город, где будут стоять части корпуса. Мы уже попадали под налёты, один вчера и три сегодня с утра. Сбили зенитками семь самолётов. Зениток у нас много: как-то подсчитали – на весь корпус триста двенадцать единиц.

Выспался я отлично. Мне подобрали каменный домик рядом с тем зданием, где временно разместился штаб корпуса, боевая работа там не прекращалась ни на минуту, просто одни командиры отдыхали, другие работали, так и менялись. Дом принадлежал командиру гарнизона, который погиб в боях за город, слуги разбежались, так что я спокойно тут разместился. Мой денщик и бойцы взвода обслуживания привели дом в порядок, постелили свежее постельное бельё. Отлично отдохнул. Сумина смотрю, ещё нет, он другую спальню занимал.
Завтрак уже был готов. Читая свежие шифрограммы, я хмыкал себе под нос: Жуков улетел сразу после инспекции сил у Минска. Вряд ли испугался, не тот он человек, просто убедился, что подвижных соединений там попросту нет. На завтрак у меня был отличный омлет, с гренками и овощами, а после я выпил чаю, обязательно с лимоном. Собравшись, надел свой камуфляжный костюм, отдающий мылом и свежестью: за ночь его постирали, высушили и погладили.
Покинув домик (а он хороший, сам бы в таком не отказался жить), я прошёл в штаб. Генерал Сумин уже находился там, тоже отдохнул, но пришёл раньше. Днём мы командовали попеременно: до обеда – он, я спал, после обеда я сменил его, а ночью мы отдыхали, в штабе оставались только дежурные офицеры, потому что ночью боевая работа наземными силами не велась.
– Есть свежие новости? – поинтересовался я, просматривая сводку по корпусу (сюда стекалась вся информация).
– Нет, особо срочных нет. Илы хорошо поработали бомбами и ракетами по идущей сюда пехотной дивизии, частично рассеяли, частично разбили, пока собирают, что осталось. Как доложила воздушная разведка, оборону строят: думают, мы на Варшаву идём. Да, мы час назад потеряли один связной самолёт, дотянул с дымом до одной из наших манёвренных групп. Самолёт сгорел, лётнабы живы. Это они доложили о дивизии немцев. Следователи по командирам из лагеря ещё работают, но за ночь две сотни уже отправили в Минск на транспортниках. Подразделения корпуса вокруг нас уже закончили принимать пищу, я дал приказ начать движение на Люблин, двадцать минут как. Пора и нам.
– Да, отдавай приказ.
Штаб начал сворачиваться, имущество грузилось в машины, я же тем временем на своей эмке, обычно следующей в штабной колонне, доехал до лагеря пленных командиров. Там уже тоже подогнали грузовики, свежие трофеи, и сажали людей в кузова. Я покинул машину, поправил форму и стал слушать доклад старшего охраны колонны, в которой повезут освобождённых. И тут от одного из грузовиков, где шла погрузка, меня окликнули:
– Товарищ старший лейтенант? Товарищ Сергеев!
Двое командиров, не веря своим глазам, смотрели на меня. Они вышли из группы освобождённых и направились было ко мне, но остановились, когда боец НКВД встал у них на пути, перегородив дорогу своим карабином.
– Бичурин и Семёнов, – сразу опознал я их и пояснил старшему конвоя: – Это мои бойцы. Лейтенант Семёнов командовал «тридцатьчетвёркой», а лейтенант Бичурин – взводом лёгких танков. Попали в плен на дороге в Пинск, где мою группу разбили. Участвовали в засаде у Кобрина на второй день войны, а чуть позже – в перехвате моторизованной роты СС. Неплохо проявили себя. Об этом писали в газетах. Вот что, проверить их в первую очередь – и ко мне.
– Они уже проверены. Архив лагеря мы взяли. Кроме попадания в плен предъявить им нечего. С немцами не сотрудничали.
Я подошёл и по очереди обнял парней, поинтересовавшись:
– Вы тут одни?
– Гелашвили немцы застрелили после боя, он ранен был, обгорел. Остальные погибли. Тот майор, командир стрелкового полка, здесь.
– Который погубил мою танковую группу и сорвал выполнение боевого задания? Где он?
– Его куда-то увезли.
– Отправлен в Минск, скорее всего, – пояснил командир охраны.
– Ясно. Этих двоих ко мне в эмку, остальных грузите. – И обратился к лейтенантам: – Идёмте, пообщаемся.
Мы подошли к машине, и я велел им садиться назад, а то они замерли, не зная, что делать дальше. А сам продиктовал посыльному сообщение для радистов:
– В штаб армии, начальнику штаба генералу Васильеву. «Принять меры по поиску майора Седельникова, освобождённого из лагеря Седльце. Не привлекая к военному суду, за военный непрофессионализм, повлёкший за собой гибель танковой группы, снять с бывшего майора шпалы. Направить старшего лейтенанта Седельникова в формирующийся третий еврейский стрелковый полк ». Моя подпись.
Посыльный убыл, а я сел в эмку, и она сразу сорвалась с места: нужно было нагнать штабную колонну, которая уже покидала городок. В городе оставалась десантная бригада из двух батальонов (два двигались с нами), а на аэродроме – истребительная эскадрилья с минимальным запасом топлива: за прошлый день всё истратили. Илы пока тоже тут, они перелетят на аэродром Люблина, как только мы его возьмём.
Тут, вообще, как было спланировано? Сюда, на Седльце, под прикрытием истребителей перелетает транспортный полк, транспортники забирают два батальона десантников со всем вооружением и перекидывают их на Люблин, с другой стороны от той, с которой подходим мы. Батальоны вступают в городские бои, оттягивая на себя часть сил. Собственно, цель бригады – это как раз аэродром со всем содержимым и лагерь для военнопленных, в котором находятся простые красноармейцы. Ну, и окраины займёт, чтобы предотвратить обстрел аэродрома. А тут и мы подойдём.
Потом Илы перелетят, и Седльце останется без советских подразделений, потому как авиационных техников мы везём с собой, а манёвренная группа, охраняющая аэродром и штурмовики, сразу уйдёт, нагоняя нас. План вполне рабочий, действуем. Жаль, самолёты на аэродроме Люблина мы вряд ли добудем. Это здесь десантники внезапным налётом захватили четыре транспортника: три целых, а один пострадал, но его уже вернули в строй.
«Юнкерсы-52» были, они вошли в состав отдельной эскадрильи, лётчики для них тоже были. Вообще два должны были захватить, военный борт и гражданский пассажирский: тут действовали также и гражданские службы со своим расписанием полётов. Однако этой ночью прилетели два борта с диверсантами, теми самыми, из полка «Бранденбург», их на аэродроме в казарме и побили. В бою с ними мои десантники больше всего потерь понесли, много раненых после медсанбата было отправлено воздухом в Минск.
Стоит отметить, что транспортники летали всю ночь. Освобождённых пленных командиров отправляли по остатку: место освободилось – не порожними же лететь обратно. Дело в том, что помимо раненых после перевязки и операций в медсанбате в Минск отправлялись и запчасти. Мы так эксплуатировали самолёты, что их ресурс неуклонно падал, так скоро и сами самолёты падать начнут.
А тут в ангарах и на складах аэродрома нашлись и запчасти, и запасные моторы для Ю-52. Всё это подсчитывалось, грузилось в самолёты и отправлялось в Минск. Эти запчасти позволят подольше эксплуатировать транспортные самолёты, а их поддержку оценили уже все, включая мехкорпус, находившийся сейчас в рейде. Уже несколько бортов встали на прикол, и я надеюсь, что с этими запчастями их удастся вернуть в строй. По этой же причине мы захватили аэродром Люблина, там складов куда больше.
Я сидел в эмке вполоборота, закинув локоть левой руки на спинку, и слушал, что пришлось пережить ребятам. Ну и свои приключения описал: как нашу группу разбили, как к нашим выходили, воевали, как генерала дали, как взял Минск и как в рейд ушёл, да и новости по миру. Кстати, шофёр, пожилой усатый сержант, тоже слушал с большим интересом.
Мы как раз обогнали передвижную пекарню, от которой доносились ароматы выпекающегося хлеба, когда Семёнов спросил:
– И что, Юго-Западному никак нельзя помочь?
– Для начала я не вижу причин ему помогать, он вполне сам может остановить немцев, и без особых усилий. Просто у наших командиров окружение вызывает огромную панику, что передаётся и частям. Сейчас они в панике пытаются вырваться из ловушки. Какая ловушка? Вон у меня армия в Минске сидит, не имеет контактов с Большой землёй, кроме воздушного моста, и что? Нужно просто поставить во главе фронта нормального генерала, который прекратит эту панику, расстреляв паникёров, приведёт дивизии и армии в порядок и врежет немцам. Сил для этого достаточно. Тот же генерал Жуков достаточно жёсткий командир, и думаю, вполне справится. Однако командует фронтом другой, а что он устроит, не знаю. По этому уверен, что Юго-Западный фронт обречён. А мы слишком далеко, и вообще, не пожарная команда, чтобы всех спасать. Корпус выполняет поставленную задачу и будет выполнять её дальше.
– Страшное дело, – сказал Бичурин.
– Меня удивляет, что корпус так спокойно идёт, и немцы не перекинут силы и не уничтожат вас, – сказал Семёнов.
– Причина в авиации, она нам здорово помогает. В Минске у меня дислоцируется ночная отдельная эскадрилья пикирующих бомбардировщиков Ар-2. Я уже подал заявку в Генштаб на выпуск этих пикировщиков, а то его почему-то прекратили. Лётчики влюблены в них, чего не скажешь о Пе-2. Так вот, ночью, до выхода корпуса, эти бомбардировщики звеньями облетели разные железнодорожные ветки и бомбили колеи и полустанки, не имеющие зенитного прикрытия. Они разнесли линию Пинск – Гомель, поработали в Прибалтике и на Украине, а Пе-2, дневные пикировщики, работали днём. Поэтому немцы просто не успевают за нами: железной дорогой силы не перекинешь, там ремонтные поезда работают, их тоже бомбят, а на автотранспорте не нагнать, мы банально быстрее. Поэтому в Люблине больше чем на сутки я не задержусь. А «арочки» и «пешки» продолжают бомбить.

Глава 22. Возвращение. Вызов в Москву

– А в чём смысл этого рейда? – задал правильный вопрос Семёнов.
– Показать немцам, что мы тоже можем их бить, – ответил за меня Бичурин.
– Это, конечно тоже, показать себя, но не на первом месте. На первом – голод и дефицит всего. Не поняли? Минск, по сути, блокирован, там полмиллиона жителей, не считая тех, что живут в окрестных деревнях, да ещё триста тысяч бойцов и командиров моей армии. И мои манёвренные группы продолжают работать, перехватывая колонны военнопленных и освобождая лагеря. Пополнение идёт, и освобождённых после проверки ставят в строй.
– Их нужно кормить, – тихо заметил Семёнов.
– Да, их всех нужно кормить. Запасов сделано немало, но это максимум на месяц. Частично этот вопрос решают манёвренные группы: освобождение пленных – это их попутная задача, а главная – захват складов и вывоз продовольствия. Перехват колонн и обозов, даже поездов – уже обычное дело. Всё вывозится к Минску, где строительными батальонами срочно создаются разные подземные хранилища, включая овощные базы. Поэтому и у корпуса основная задача – добыча ресурсов. Первое – это продовольствие, второе – это топливо: бензин и солярка, а также авиационный бензин.
В моей армии пять автобатов, включая тот автобат, что числится за корпусом, это более пяти тысяч автомобилей. Три с половиной тысячи из них идут с нами. Представляете длину тылов? На этих машинах пустые бочки, куда и сливается добытое топливо, захваченное на разных станциях или в городах. Мы в рейд, как викинги, за добычей идём. Зачем пробиваться к своим и требовать необходимое у наших интендантов, когда здесь добыча имеется? Двойной плюс: и немцев бьём, и трофеи берём. Именно поэтому, по сути, главные в нашем походе снабженцы: они решают, куда идти и что брать. Рук им здорово не хватает, поэтому когда ваш лагерь освободили, первыми искали интендантов и снабженцев и первыми их проверяли, сразу ставя в строй и нарезая им круг задач.
Ну а что касается вас, поставлю в резерв. Если где потребуется командир в связи с тем, что прежний выбыл, погиб или ранен, вас задействуют. О, ещё. Я на вас представления написал, за расстрел одной колонны, уничтожение другой и атаку третьей. На Красные Звёзды. Когда вернёмся в Минск, отправлю запрос в наградной отдел.
В Люблин штаб корпуса вошёл уже с наступлением темноты. К тому моменту передовые части корпуса уже закончили бои, и сейчас шла планомерная зачистка: район за районом, дом за домом. Особенно охотно занимался этим еврейский полк. Знаете, как боевое подразделение они так себе, опыта мало, но при выполнении полицейских функций или при зачистке вполне неплохи. Стал ощущать себя немцем: они также создавали национальные батальоны и позволяли им творить разное. Евреям не позволяли, там контролирующие органы работали.
Ещё на подходе наша авиация перебралась на аэродром Люблина и начала работать, а целей тут – ух. Тем более на станции обнаружили запасы авиабомб и немалые запасы топлива в подземных хранилищах. Поставили на охрану десантников, а то были попытки их уничтожить. Бои шли всю ночь, а транспортные самолёты летали не переставая, успевая за ночь сделать по два рейса.
Более того, до наступления темноты на аэродром перелетели полк Пе-2 и две эскадрильи Як-1. Топлива тут хватает, нужно тратить, всё равно вывезти всё не сможем, хотя и заливаем в пустые бочки. А истребители нужны, корпус находился под постоянными ударами вражеской авиации, мы в воздушных боях потеряли уже шесть ЛаГГ-3, два лётчика погибли. Но и немцы тоже несли потери, двадцать семь сбиты: и наши ястребки постарались, и зенитчики. Но прикрытие всё равно нужно.
Илы работали по тем площадкам, откуда взлетали немцы, чуть позже прилетели «пешки» и тоже поучаствовали. Успели сделать один вылет – и стемнело. Правда, немцам хватило, как-то больше не появлялись, видимо, впечатлил налёт целого полка пикировщиков, когда сорок машин сровняли всё с землёй, накатываясь волнами, поэскадрильно, работая по разным объектам, включая казармы и стоянки самолётов.
Аэродром оказался военным и довольно крупным. Правда, когда дислоцировавшиеся тут части люфтваффе ушли следом за наступающими войсками, он использовался как тыловой, для перегона новых частей или самолётов. Вообще, сюда успели перекинуть боевую часть, бомбардировщики «Юнкерс» и истребители, но налёт Пе-2 разнёс там всё. Так что пока небо чистое.
Кстати, раз тут топлива завались, сюда же перегнали и эскадрилью «арочек», и началась ночная работа. Прилетели они пустыми, без бомб, уже скинули где-то, поэтому привлекли роту мотострелков им в помощь: доставлять авиабомбы, помогать механикам подвешивать, а то батальона аэродромного обслуживания тут нет. Так и готовили самолёты к вылетам.
«Арочки» сделали три вылета за ночь (тут всё рядом) и улетели на рассвете. Впрочем, истребители и «пешки» тоже отбыли, а мы забрали всё, что смогли, интенданты всю ночь по складам работали. Все машины заняли, даже мотострелков пересадили на танки, благо поручни там теперь есть. Освобождали машины, захваченные трофейные грузовики и легковые авто, ставили их в строй, сажая за руль освобождённых коман диров.
А ведь ещё десять тысяч освобождённых военнопленных было. Проверка была спешная, но архив взят, знали, кто на немцев работал, этих сразу расстреляли по приговору суда. Военюристы у нас были с собой, суд был организован на месте, тут же и исполнение приговора. Из освобождённых командиров и бойцов формировали стрелковые батальоны, вооружали их за счёт взятых с немцев трофеев и отправляли в сторону Минска с задачей заходить в сёла и города, набирать припасов в дорогу, бить противника.
Кому повезёт, те дойдут, а кому нет… Что ж, всё равно некоторые силы на себя оттянут. Уж лучше так, чем в плену сгинуть. Эти батальоны оставались в Люблине, когда мы уходили, их задачей было уничтожить всю инфраструктуру военного значения, фабрики и заводы, а потом уходить. Пешком, всю технику мы забрали. Маршруты им были выданы в сторону Бреста, а дальше – до Минска. Воздушные разведчики будут за ними приглядывать. Может, действительно кто-нибудь дойдёт?
Что по моим давним знакомым, лейтенантам Семёнову и Бичурину, то Семёнов получил под командование «тридцатьчетвёрку» танкового батальона 1-й мотострелковой бригады. Командир танка был убит точным выстрелом в голову, когда, приоткрыв башенный люк, проводил осмотр во время боя в городе. А 1-я мотострелковая, кстати, прославилась во время взятия Минска, и ходит слух, что ей собираются дать звание гвардейской. У меня же все части с нуля созданы, дал номера от первого и дальше, знамён нет, вот в Генштабе и собираются исправить это упущение. Некоторые дивизии получат знамёна погибших частей, станут частями второго формирования.
А Бичурина я поставил на немецкую самоходку «Артштурм». Двадцать шесть штук их захватили на платформах железнодорожной станции, две, правда, спалили в бою за станцию, но остальные как новые. Правда, в бою самоходка Бичурина не поучаствует, его задача – перегнать её под Минск и сформировать там очередной самоходно-артиллерийский полк, но уже противотанкистов. Для захваченных самоходок формировались экипажи из командиров и бойцов освобождённого здесь лагеря. К слову, да, в батальоны ушли не все, ценные специалисты – лётчики, авиационные механики, танкисты, артиллеристы и миномётчики – направлялись в соответствующие части.
Всю ночь летали все наличные транспортные самолёты, успели сделать по два рейса. Бой за Люблин был серьёзным: безвозвратно потеряли двенадцать танков, погибли шестьсот бойцов и командиров, полторы тысячи были ранены. Самых тяжёлых, прошедших через золотые руки наших врачей из медсанбатов и санрот, отправили в Минск. Лёгких хватало, но дорогу они выдержат. Некоторые даже не покинули строй.
Парней похоронили на окраине Люблина, утром был прощальный воинский салют, я там был, сказал слова на братской могиле. Военные корреспонденты (их с нами шестеро было, у моей армии две свои армейские газеты) фиксировали и фотодокументировали происходящее. Местным пригрозили по возвращении устроить геноцид, если тронут могилу.
За день мы дошли до Бреста и снова навели мост в месте, удобном мне, а не там, где нас ждут. Причём место не самое широкое, сначала один мост навели и, пока переправа шла, второй, что ускорило переброску сил с одного берега на другой. Ночевали между Кобрином и Брестом. Шли прямо по полям, потому что дороги были минированы. Расход топлива, соответственно, подскочил, но не страшно.
Оставив Кобрин позади, мы разделились. Тылы корпуса, а самое главное – пять тысяч шестьсот автомобилей с захваченными трофеями, десантной бригадой и самоходками, плюс ценные пленные из освобождённых, под прикрытием десятка броневиков направились по трассе в сторону Минска, через Барановичи. А мы повернули на Слуцк. Сюда по другой дороге вышла автоколонна порожних грузовиков из Минска, предназначенных для следующей добычи. Тысячу двести автомашин набрали.
Колонна, отправленная нами с трофеями, благополучно дошла до Минска. Там уже активно заполняют хранилища и отстроенные склады, создают склады ГСМ. Как освободят машины, по тысяче грузовиков в колонне будут направлять к нам под охраной манёвренных групп, а мы будем отправлять новые колонны с трофеями – запасами на зиму. Может, я и перестраховываюсь, но как вспомню о блокаде Ленинграда, так мороз по коже. Мои бойцы и командиры голодать не будут, и жители Минска – тоже. Для них и стараемся.

Через четыре дня, пройдя Борисов, мы направились к Минску и под вечер благополучно пересекли передовую. Всё, закончился наш десятидневный рейд. Запасов взяли изрядно, до нового года точно хватит, а там новый рейд устроим. Самое главное – это уникальный опыт, приобретённый бойцами и командирами в этом рейде. Причём комкору Сумину я приказал готовиться: через две недели снова пойдёт ближние станции чистить, но уже без меня.
Ветку Пинск – Гомель пока бомбить не будем: мы разбомбим – немцы за день восстановят, и снова по кругу. Я понимаю, что мосты уничтожать надо, но как раз нам это не требуется, планы на эту линию есть. А когда составы пойдут, начнём грабить те, что со свежим урожаем и которые немцы в Германию отправляют. Наши агенты, имеющиеся среди служащих железной дороги, передадут нам, какие грузы везут, и мы будем брать всё ценное.
Наш рейд прошёл более чем удачно и наделал немало шума. Мне прислали личное поздравление от товарища Сталина. Что по общим фронтам, за эти неполные десять дней есть свежие новости. Юго-Западный окружили, шесть дней назад замкнули колечко и теперь переваривают в котле. Перешеек в Крыму немцы перешли, давят, почти до Джанкоя дошли. На остальных фронтах без изменений. В нескольких местах пытались наступать, кое-где даже немного продвинулись, но это особо на ситуацию не влияет. Всё равно огромная дыра была в сторону Москвы, без передовой.
Что меня заинтересовало, так это срочный вызов в Москву. Я только добрался от линии обороны, которую ещё пересекали части корпуса, до штаба армии и начал входить в курс дела. Здесь же находился первый секретарь Минска, благодарил меня: трофеи радовали, мельницы работали круглосуточно, перемалывая зерно на муку. И тут шифровальщик принёс сообщение. Меня срочно требовали в Москву.
Пока готовили самолёт, двухместный истребитель, я общался с Васильевым, отдавал ему приказы, запланированные на ближайшую неделю, а также ввёл его в курс дела по мехкорпусу: мол, пусть ещё раз прогуляется через две недели, но готовиться нужно уже сейчас. Ну и передал конверт с планом операции «Удар».
Я решил повторить высадку диверсантов с транспортных самолётов, с миномётами, и ударами из них по вражеским аэродромам в разных местах. Но сначала необходима воздушная разведка, чтобы выявить эти аэродромы. Немцы их особо не прячут, так как авиации у РККА мало. Выполнение операции возлагаю на бригаду ВДВ, миномёты с расчётами пусть берут в отдельных батальонах тяжёлых миномётов. Пусть штаб армии проработает детали, и через неделю начинают. Подготовку нужно организовать уже сейчас.
Покинув здание штаба, я поговорил у машины с первым секретарём Минска, он ожидал меня снаружи, не слышал, какие задачи я ставлю: эта информация не для чужих ушей. Секретарь был назначен из Москвы, из местных подпольщиков товарищ, был вторым секретарём в Барановичах, высоко взлетел. Уфимцев его фамилия. Обсудили с ним добытое и что ещё планируется добыть. Картошки и пшеницы будет немало, почти весь город сейчас на стройке овощехранилищ и продовольственных складов.
Потом я покатил на аэродром, а оттуда сразу же вылетел на Москву. Летели полтора часа, даже поспать успел. Проснулся от тряски, когда самолёт, притормаживая, катил по бетонной полосе аэродрома.
Пока я выбирался на крыло и спускался на бетон, передав шлемофон и парашют лётчику, у истребителя уже ожидала машина со знакомым капитаном госбезопасности, это он обычно меня в Кремль возит. Хм, а приказ на прибытие пришёл от Генштаба, за их подписью. Переодеваться перед вылетом я не стал, как был в камуфляжном костюме с петлицами генерал-лейтенанта автобронетанковых войск и наградными колодками, так и остался.
Сел в машину, и меня повезли в Кремль. В машине были только шофёр и капитан. Молчаливые, ни слова не проронили. Я уже понимал, что встречу в кабинете Сталина маршала Шапошникова. В прошлый раз так же было: вызвал Генштаб, а у Сталина маршал ждёт.
В Кремле мне пришлось минуту подождать, а потом меня вызвали в кабинет, и первым вопросом, в лоб, был следующий:
– Это вы писали?
Я подошёл, взял протянутый мне лист бумаги и обнаружил своё послание Жукову. Чуть усмехнувшись, кивнул и сказал:
– Да, это моё сообщение.
– Вы действительно приказали бы убить генерала Жукова?
– Мне мои бойцы важнее, чем какой-то там генерал. Пусть своими бойцами командует, а к моим не лезет.
– Вы знали о том, что немцы собираются окружить войска Юго-Западного фронта?
Этого вопроса от Сталина я ожидал. Если недруги хотят подставить меня, они воспользуются сложившейся ситуацией, сместив акценты: мол, он знал, но специально увёл свои подвижные части подальше, чтобы не оказывать помощь, а это предательство. Значит, эту карту решили разыграть? Ладно.
– Да, знал, – честно ответил я.
Сталин, раскуривающий трубку, бросил на меня острый взгляд, но не прервал, когда я продолжил:
– Это логично, я бы сам там ударил, о чём и сообщил в Генштаб. Там что-то предприняли, но что, мне точно не известно. А вот точное время удара мне известно не было, захватом Минска я явно сбил их планы. Может, они раньше начали, чем планировали, может, позже. А у меня была задача провести громкий рейд, набрать запасов (всё же зима ожидается, а продовольствия у меня на полтора месяца) и вернуться. Поэтому когда, дойдя до границ с Польшей, я получил противоречащие друг другу истеричные приказы из Генштаба, я не сильно удивился.
Немцы ударили вовремя. Возможно, они и ожидали, что мой корпус уйдёт, хотя сомнительно: не та величина. Неприятно, да, но не опасно. Поэтому я не мог увести корпус от Бреста к Гомелю: расстояние большое. Да и не видел причин этого делать: Юго-Западный фронт имеет достаточно сил, чтобы справиться с задачей самостоятельно, я и сейчас так считаю. Даже несмотря на то что части в котле и он сжимается. Самая большая опасность для фронта – паника, она и губит его. Если прогнать её, пробиться можно. Киев удержать? Хм… Возможно.
– Жуков уже вылетел, чтобы принять фронт. Его командующий генерал Кирпонос погиб. – Это впервые подал голос маршал Шапошников, до этого он внимательно слушал.
У меня через плечо проходил ремень сумки, содержимое которой уже проверила охрана. Насчёт оружия спрашивали, но пистолета с собой у меня не было: зачем самому носить, если хранилище есть? Избаловало оно меня.
Я обратился к Шапошникову:
– Товарищ маршал, в этой сумке рапорт и подробное описание рейда в Польшу плюс фотодокументалистика. Ну и наградные.
Тяжёлая сумка получилась, распухла от содержимого. Я передал её маршалу, и он положил её на стол. Сталин покосился: видать, тоже решил заглянуть.
Шапошников задал мне вопрос:
– Как вы оцениваете ситуацию с Крымом?
– Ну у вас и вопросы, товарищ маршал. Где я, а где Крым?
– Ответьте по существу.
– Жопа там. Командарма гнать нужно поганой метлой, больше полка не давать ему под командование. Командующего флотом вообще расстрелять: он трус и перестраховщик. Немцев сдерживают за счёт геройства бойцов отдельных дивизий, их личной отваги, а иначе они давно бы у Севастополя были.
– Ваши предложения?
– Мои?! Я даже не знаю, какие силы там задействованы с обеих сторон. О чём можно говорить?
Кажется, я начинал понимать причину вызова. Жукова отправили в Киев, а меня решили дёрнуть в Крым, пока в Минске всё тихо и всех немцев вокруг я распугал.
– Ознакомьтесь со свежей информацией. Тут все данные по пятьдесят первой отдельной армии.
В стороне лежали две папки, довольно толстые. Последовав приказу маршала, я устроился за столом и начал с верхней, бегло просматривая информацию. Маршал тем временем стал просматривать свежие сводки с фронтов, которые только что принесли. Сталин велел принести чаю на троих, а потом открыл сумку и принялся изучать принесённые мной документы.
Я закончил первым. Информация была интересная, многое стало понятным. Отложив папки, я поднялся, показывая этим, что готов доложить. Сталин и Шапошников выжидательно смотрели на меня.
– Крым не удержат, хотя наличных сил хватает. Нужно желание командиров, а оно отсутствует. В чём-то понять их можно. Там ведь курорт, не верили они, что немцы к Перекопу подойдут, верили в свою армию, что она такого не допустит, и тянули до последнего с оборонительными сооружениями: мол, зачем они нужны, если немцев в Крыму никогда не будет. Рыть их начали, когда противник уже рядом был. Понятно, что немцам легко удалось прорвать такую хлипкую оборону. Появление немцев и их напор сломили волю к сопротивлению у командования армии. Сдадут они Крым, да и Севастополь тоже. Как есть сдадут.
Тут подал голос Сталин, задумчиво поглядывая на меня:
– Товарищ Сергеев, нами было решено отправить вас в Крым. Примете под командование пятьдесят первую армию. Войска в Минске смогут удержать свои позиции, пока вас нет?
– Думаю, да. На ближайший месяц расписаны несколько десятков операций, которые будут проводиться в тылу противника. Идёт формирование новых частей. Учёба. Если немцы не перекинут крупные силы… Да даже если перекинут, Васильев знает, что делать в разных ситуациях. Не думаю, что будут проблемы. Тем более, если возникнут острые моменты, мне хватит ночи, чтобы перелететь к Минску и включиться в работу, при этом не оставляя без внимания дела в Крыму.
– Хорошо. Вылетайте немедленно. Приказы вам выдадут в приёмной.
Козырнув, я покинул кабинет Сталина. Кстати, на мой пятнистый костюм поглядывали с интересом, но за нарушение формы не отругали. Смотрелась она стильно и красиво. Надеюсь, я стану законодателем новой армейской моды, в Минске уже многие обзавелись такими же костюмами, включая Васильева.
В приёмной я получил планшетку, в которой были все бумаги. Я их просмотрел. Приказ о назначении меня командармом крымской армии. Приказ на подчинение мне Черноморского флота в полном составе. Приказ не допустить захвата Крыма. Чернила свежие, писали, пока я летел в Москву. Я убрал документы обратно в планшетку.
Секретарь Сталина сообщил:
– Самолёт готов. Вас проводят.
– По времени я не успеваю. Когда буду приближаться к Крыму, уже рассветёт, а у Манштейна неплохое авиационное прикрытие.
А повезло: я думал, как бы тайком слетать в Крым и прикупить себе домик в Ялте. А тут как провидение – лети в Крым. Ха, и времени достаточно, чтобы тщательно выбрать дом, в котором буду жить после отставки: года три, я так думаю, раньше войну никак не выиграть.
Прихватив планшетку, я покинул кабинет. Сопровождающий меня уже ждал, дальше машина, «стремительная» езда на шестидесяти километрах в час по ночной Москве, тот же аэродром и мой истребитель. Оказалось, когда меня увезли, машину сразу начали готовить: заправили, даже обслужили, а лётчику выдали полётную карту с маршрутом до Крыма, с указанием места дозаправки, потому что на одной заправке мы до пункта назначения не долетим.
Я пообещал быть штурманом (мол, это нетрудно), мы взлетели и направились на юг. Пока было время, я, поглядывая в карту и, отмечая разные ориентиры, размышлял. О себе. Знаете, а я изменился. Я уже давненько заметил, что от того восторженного парнишки, Ростислава Барда, мало что осталось. Война меняет людей, и парни взрослеют быстро, я это знаю, но сейчас говорю не об этом.
Изменило меня хранилище, подаренное портальщиками. Я анализировал разные ситуации, в которые попадал, и разобрался, в чём дело. Как бы это сказать? В общем, я обнаглел и страх потерял – это самое верное наблюдение. А что? Хранилище под рукой, если что, везде выживу, даже на Северном полюсе. Поэтому я и грубил, кому пожелаю, и вёл себя очень некорректно. Я изменился, и это факт. Причём от хранилища я не избавлюсь, это мега-плюшка.
Однако надо что-то делать. В этой жизни, попав в тело Сергеева, я особой наглостью не отличался. Хотя нет, были несколько эпизодов, признаю, но их спустили на тормозах. А вот то, что я стал генералом и командармом, здорово воодушевило меня. И это не гордость или тщеславие, мне действительно интересно этим заниматься. Настолько, что Минск взял.
И в Крым я летел, испытывая азарт. У 51-й отдельной армии было мало танков, всего один неполный полк: десять Т-34 и пять десятков плавающих танков. Похоже, придётся освобождать хранилище и добывать танки на немецких пунктах сбора трофейного оружия и техники. Вот только где оставить моё имущество, чтобы о нём не беспокоиться? Где бы ни оставил, всё равно буду волноваться. Ладно, придумаю что-нибудь.
Летели мы практически по прямой, только на юге взяли чуть в сторону, пролетев мимо Мелитополя. Немцы стояли уже на подходах к городу, но боевые действия сейчас не велись: спали, ночь же. А на дозаправку мы садились в Харькове, нас там ждали, подсветили. Мы ничуть не плутали, поэтому, когда добрались до севастопольского аэродрома, топливо ещё было.
О моём прилёте предупредили, поэтому с земли ракетами подали сигналы, куда заходить, и подсветили полосу. Мы пошли на посадку, и Як-7, двухместный учебный вариант, вполне благополучно сел. Хороший лётчик. Самолёт откатили на стоянку. Что интересно, штаб армии находится в Симферополе, а штаб флота – в Севастополе. Как они взаимодействуют?
Оказалось, я сел на аэродроме, где стоял авиаполк Черноморского флота (не истребительный, а бомбардировочный), точнее то, что от него осталось после налётов на нефтяные промыслы Румынии. Тут же выяснилось, что здесь ждали не меня, а другой самолёт. Ошибочка вышла.
Нужный мне аэродром находился в восемнадцати километрах отсюда. Позвонили туда узнать и выяснили, что меня там действительно ждут. Я пообщался с дежурным командиром по части, который встречал гостей, прилетевших после нас, и он выделил полуторку, доставившую меня в штаб Черноморского флота. Что ж, приступим.

* * *

Услышав шуршание в кустах, я настороженно глянул в ту сторону. Надеюсь, никто не нарушит мой отдых на берегу Волги. Только лагерь разбил, только блесну закинул, подкручивая катушку спиннинга, и тут этот подозрительный шум.
Сегодня было тридцатое июля тысяча девятьсот сорок пятого года. Три месяца как закончилась война. Это произошло двадцать второго апреля, который и стал Днём Победы. Жаль, но я не участвовал в штурме Берлина. Нет, Крым я отстоял, уже через два месяца войска Манштейна и румын были разбиты и бежали, но пуля… У меня есть хранилище с запасами, однако лечить и восстанавливать себя я не могу.
Разрывная пуля попала мне в колено левой ноги. Очнулся я в военно-морском госпитале в Севастополе. Колена у меня, по сути, не было, собирали по кускам. Нога укоротилась, и почти два года я провёл в госпиталях, в том числе и в Москве, и в санаториях. А дом в Ялте так и не купил: дела закрутили, не до этого было.
Летом сорок третьего, когда уже погоны ввели, прошёл медкомиссию, признали ограниченно годным. Сам в шоке. Ничего, надел форму, мне дали генерал-полковника и наградили второй Звездой Героя, квартиру получил в Москве и так до конца войны служил в Генштабе. Ходил с палочкой, обувь была специальная (та, что на искалеченную ногу, имела каблук длиннее), но передвигаться я мог.
Когда Германия капитулировала, а наши и союзные войска, участвующие в штурме, праздновали победу, я в тот же день получил добро на выход в отставку, что и сделал. Сталин сдержал своё слово, не забыл.
Что рассказать? Крым я отстоял. Его дважды пытались взять, но оборона была серьёзная, высокоэшелонированная, и даже десанты с моря немцам не помогли. Жуков не стал удерживать Киев, как я держал оборону Минска, войск между немцами и Москвой не было. Вывел он не так и много, но создать новую передовую ему всё же удалось, а там и другие силы перекинули. Немцев задержали, хотя к Москве в декабре они всё равно вышли. Упорные.
Минск продержался до весны. После зимнего наступления под Москвой, когда вражеские дивизии были отброшены и началось наступление на севере, наши из Минска ударили навстречу. В общем, освободили. Более того, пошли дальше на север по Прибалтике и, выйдя к морю, отрезали массу войск, рвавшихся к Новгороду и Ленинграду. Котёл был огромный, почти полтора миллиона солдат и офицеров, и переваривали этих солдат мы почти полгода. Около трёхсот тысяч солдат и офицеров немцы вывезли морем, примерно сто тысяч утонули. Около восьмисот тысяч мы взяли в плен, когда разрезали этот котёл на несколько небольших.
Ну а потом дальнейшее наступление. Здесь Сталинграда, переломного момента в войне, не было, а был Северный котёл – так его называли. Именно после него, как решили вопрос с окружёнными немцами, и началось наступление. Мы бы и раньше войну закончили, но я просил, доказывал, что нужно действовать с меньшими потерями. Где-то я одерживал вверх, где-то не получалось. По последним подсчётам, мы потеряли шестнадцать с половиной миллионов. Меньше, чем раньше, но можно было и ещё меньше – так я считал.

Глава 23. И снова бой впереди

В Генштабе мне нравилось, опыт я получил огромнейший, не меньший, чем в штабе фронта. Стал известен как поэт, композитор и певец, четыре пластинки записал. А после выхода в отставку два дня пробыл на своей квартире, а потом повесил форму на плечики, убрал её в хранилище, запер квартиру и рванул в Крым на своём гидросамолёте. Ехать в поезде не хотел: это жарко, это тесно, это долго.
У меня в Ялте был дом, который я получил в подарок. Меня ведь считали героем Крыма, поэтому подарили мне бывший дворянский особнячок, действительно шикарный. Хозяева его погибли, наследников не было, и находился он в ведении города, пока его не передали мне.
Там я провёл два с половиной месяца. Гонял на своём катере на морских крыльях, купался и рыбачил. В общем, здорово проводил время. А потом захотелось родной сторонки, берёзок, спокойной речки, немудрёной снасти, и я направился на Волгу.
Полчаса назад прилетел, только лагерь разбил, костёр подготовил (угли были нужны, хотел сделать шашлык из рыбы, которую поймаю), закинул снасть, а тут это шуршание. Обернувшись, я увидел, как из кустов выходят трое в сильно потасканной одежде. У одного в руке ТТ, у другого на плече ремень ППС. Беглые зэки, сразу видно. И хотя двое в добытой где-то грязной гражданской одежде не по размеру, третий – в арестантской робе. Причём, судя по шуршанию в кустах, там был кто-то ещё.
Что плохо, когда в лесу стих гвалт птиц, возмущённых рёвом мотора самолёта, я прислушивался – и была тишина. Значит, они рядом были. Свидетели. Видели, как я убирал самолёт и доставал вещи из воздуха. Будем валить.
– О, богатый москаль, – сказал один из них, изучая моё добро.
И я понял, что они из националистов. Точно надо валить.

* * *

Очнулся я, когда меня переворачивали на спину.
– Ерхо, тут русский живой. Ранен. Похоже, это он развёл костёр. Остальные мертвы.
Голос звучал на немецком. Я открыл глаза, продолжая лежать в позе эмбриона, дрожа от жуткого холода (только со спины подогревало теплом), и увидел над собой финского солдата.
– Добей, – донеслось откуда-то со стороны.
Несмотря на довольно плохое состояние, я мигом просчитал ситуацию. Похоже, новое перерождение. Причём или зима сорок первого, или Финская. Думаю, последнее. Память бывшего хозяина этого тела пока не проявилась.
Почему-то в этот момент мне вспомнился послевоенный случай, когда я отдыхал на берегу Волги, в диком краю (до ближайшего населённого пункта было километров тридцать), и на меня наткнулись беглецы с пересылки, убившие конвой. В принципе, я сразу уничтожил тех троих, что на меня вышли, и четверых в кустах – там был раненый авторитет националистов, вот они и тащили его.
Оружие я прибрал, лагерь свернул и сменил место. Недалеко на катере ушёл, километров на пять. Хорошо отдыхал, а тут выстрел из леса. Пуля срезала кожу с плеча, почти попали, явно на поражение били. Последовали ещё несколько выстрелов, но я уже упал на берег, оказавшись в мёртвой зоне. Пока неизвестные приближались (дистанция была метров тридцать, лес всё же), я, будучи уверен, что это ещё одни беглецы, достал гранаты и ППШ.
Закидав неизвестных и переждав разрывы, я стал лупить из ПП на поражение. То, что на неизвестных солдатская форма Советской армии, меня не смущало, я жизнь защищал, ведь по мне тоже стреляли. Потом достал МГ-42 и уже из него бил, старясь почаще менять позицию, хотя с моей ногой это дело небыстрое. Гранаты кидал почаще, заставив неизвестных откатиться. Достал батальонный миномёт и прицельно выпустил десять мин, накрыл.
Потом, уйдя за кустарник, я достал танк Т-38М и, управляя им с места командира, атаковал, расстреливая неизвестных из штатного пулемёта в башенке. Кстати, танк этот был другой, я добыл его на пункте сбора трофеев у Минска, их всего десять выпустили. А свой прошлый я потерял, когда в теле Никифорова был, и так и не смог возместить.
В общем, результаты боя были таковы, что позиция осталась за мной. Я свернул лагерь, забрал свои вещи, уплыл на другой берег и ушёл, вскоре перебравшись на вертолёте поближе к цивилизации.
Они нашли меня в сельской больнице, где мне зашивали огнестрельную рану. Были два касательных ранения, плеча и левого бока у ребра, а третья пуля прошила мякоть плеча насквозь. Врач как раз обрабатывал мне раны, когда прибыла милицейская опергруппа: это медики сообщили им, что к ним обратились с огнестрельными ранениями.
Попытка захвата не удалась: я гранату продемонстрировал. Они на нервах были, а когда успокоились, я и поговорил со старлеем. Он, изучив моё удостоверение отставника, вытянулся и поинтересовался, откуда у меня ранения. Я и ответил:
– Рыбак я страстный. Нашёл тихое место, только начал рыбачить, как меня обстреляли, пуля по плечу чиркнула. Я фронтовик, сразу ответил из того, что было. Запас в кармане имею.
– И танк в кармане?
– У меня много что имеется, танки в том числе, – хмыкнул я. – В общем, банду я, частично уничтожив, прогнал и вот за медпомощью обратился.
– Восемнадцать убитых, – вздохнул старлей. – Товарищ генерал, это был поисковый взвод. Они искали бандитов, убивших конвой и сбежавших с пересылки.
– Мне без разницы, они первые начали, я только отвечал.
– Это была ошибка. А семь беглецов?
– А, эти? Тоже на меня вышли, угрожали. Прибил их, место поменял, чтобы лесные хищники шумной трапезой не мешали. А на новом месте меня ваши обстреляли.
Вот такая ситуация. Как ни крути, но под суд я попал, дали два года условно, не списали историю, так как недругов у меня хватало. Хотя виновным сделали командира взвода, он был среди погибших.
А так жил дальше и занимался, чем пожелаю. Это может показаться странным, но я прожил ещё ровно двадцать семь лет. Умер в больнице в семьдесят втором, в Москве, куда меня срочно доставили с сердечным приступом. Сердце я посадил после ранения в Крыму: тяжёлое оно было, а колоть после операций наркоту я запрещал. Последние три года часто сердечко прихватывало, возраст, поэтому квартиру почти не покидал. Я был женат, не сам, меня, скажем так, женили: на свадьбе знакомого загулял и утром проснулся женатым. Но не против, жена золотце, редко такие встречаются. Двое детей, наследство большое, всё им отойдёт.
Что я помню последним? Как меня выносят из машины скорой и несут в здание больницы. И всё, не выдержало сердце. Жизнь удалась, как я считал, фронтовые раны давали знать, но это ничего. Союз жил и развивался. Хрущёва не было, я шлёпнул его в Москве в сорок четвёртом, когда он как член Военного совета фронта прибыл на совещание. Тут конвертов с информацией о будущем не было, пришлось так сработать.
Не скажу, что Союз стал прям таким серьёзным, но если первое перерождение вспомнить, там лучше жизнь была. Это значило одно: такая помощь с информацией о будущем здорово помогала. Там, конечно, всё на веру не брали, но некоторой информацией пользовались.
В общем, жизнь как жизнь была. Сам себе хозяин. Мне, конечно, суд припомнили, здорово сократили выпуск моих песен, но сами же и страдали. Мне было на что жить, не нужно было ходить каждый день на работу, я постоянно находился в путешествиях, особенно летом.
И вот новое перерождение. На слова финна я отреагировал мгновенно: в моей руке появилась граната Ф-1. Повернувшись, я продемонстрировал её, без кольца, прижимая предохраняющий рычаг к ноге. Глаза финна стали большими, и он, медленно разогнувшись, сделал микрошажок в сторону от меня, не сводя глаз с гранаты. А почему граната? Так на руках у моего нового тела были рукавицы, мигом их скинуть, достать пистолет с глушителем и пристрелить этого солдата я не мог, не успею. Нужно было выиграть время, и граната показалась мне хорошим решением.
Кстати, я понял, что мне спину подогревает и почему палёной шерстью воняет. Там, оказывается, костёр прогорал, угли шипели в снегу, шинель у меня на спине тлела. Я стряхнул с правой руки рукавицу, и в ладони появился пистолет «Вальтер». Пальцы плохо слушались, но выстрел произвести я смог. Ох, какой тёплый пистолет, ладонь греет. Пуля вошла финну точно в лоб, под край его белой меховой шапки. Сам он был в белом маскхалате. Трофеи.
– Что там, Ханну? – раздался вопрос.
Я услышал, как захрустел снег под ногами приближающегося ко мне человека, перекатился от костра, отчего снова начал леденеть, и навскидку выстрелил. Снова в лоб.
Я знал, что скоро придёт память, и меня в этот момент вырубит, так что нужно поторопиться. Я с трудом встал, дрожащими руками достал фляжку с водкой, открутил колпачок и сделал два больших глотка. Внутри начало расходиться тепло, но вместе с тем меня серьёзно развезло: похоже, тело мне досталось голодным.
Я подкинул веток в костёр, а то он больше дымил, чем грел, и осмотрелся. На волокуше из лапника лежали три бойца, видно, что мертвы, и рядом – два финна. Я прошёлся, хоть меня и шатало, и определил, что их двое и было, по следам от волокуши пришли. Пока тела не задубели, быстро снял с них всё ценное: одежду, включая исподнее, оружие, даже лыжи. Мороз под сорок, приходилось торопиться.
Оружия было шесть единиц: два – у финнов, «Суоми» и винтовка Мосина, а у советских бойцов – два карабина Мосина, ДП и винтовка Мосина. У меня в хранилище было семнадцать тонн свободного места: ну да, я не в том был состоянии, чтобы пополнять, больше тратил, вот сейчас и убрал всё ценное. Чувствуя нарастающую головную боль, я успел сделать пару шагов и рухнул на лапник рядом с костром. И тут же меня вырубило: память прежнего владельца тела пришла.
Очнулся я, видимо, вскоре. Меня била крупная дрожь, сопли во все стороны, слабость. Встав на ноги, я понял, что не чувствую их, словно костыли, отморозил, похоже. Я осмотрелся – вокруг было тихо. Чуть отойдя в сторону, где было открытое место, я достал баню. Она ухнула прямо на снег и встала как надо.
Я тут же открыл дверь и ввалился в предбанник, а уж там как три года назад мной было всё приготовлено, так и сохранилось нетронутым. На столе – кружка с пивом, пена ещё высоко стояла, рядом парило блюдо с варёными раками. Однако я, сразу открыв следующую дверь, из предбанника ввалился в баню. На меня тут же навалилась просто чудовищная жара, и чтобы начать дышать, пришлось делать это у самого пола. Я смог закрыть за собой дверь и непослушными руками начал расстёгивать пуговицы шинели. Тело горело то ли от холода, то ли от жары. Нужно тепло, и побольше.
С трудом разделся, и мне полегче стало. Руки-ноги оттаяли, горели болью. Я выкинул одежду в предбанник и, поддав парку, налил тёплой воды в шайку и облился. Чёрт, как же больно обжигает, хоть и не горячая, а едва тёплая. После этого я прошёл в парную. Дважды поддавал дров, мылся, потел в парной, благо запас воды в бочке был хороший. Ноги горели, но я терпел. Чуть не кипятком ошпаривался, кожа красной стала, но одно уже ясно: к счастью, следов серьёзного обморожения, такого, чтобы до ампутации дело дошло, не было.
Я, весь распаренный, дважды выходил в предбанник: в первый раз поел плотно, каши и кусок варёного мяса, во второй – пивку попил с остывшими раками. Хорошо! Потом снова вернулся в парную. Жару приходилось часто поддавать.
Наружу я выходил, накинув армейский овечий полушубок (помнится, с немца его снял), в меховой шапке и валенках. Обошёл вокруг бани. Чужих пока не было, всё как я оставил. А вокруг трещали стволы деревьев. Я глянул на закреплённый снаружи градусник – минус сорок один градус. Ого!
Вернувшись в баню, продолжил париться. В общем, вердикт такой: кожу чуть поморозил, пятна останутся, но в остальном нормально. Снова сидя в парной (ох и раскочегарил я её, ещё и воды на каменку подливал), я размышлял. Сознание слегка плавало: и водка, видимо, ещё не вышла, да и простыл, похоже. Общее состояние неважное, но думать можно.
Попал я в Алексея Петрова. Киевлянин, был призван весной тысяча девятьсот сорокового года и вот уже восемь месяцев числится в 44-й стрелковой дивизии РККА. Получил специальность пулемётчика, это его ДП лежал на лапнике, как и коробка с запасными дисками.
Его дивизия без зимнего обмундирования, в сапогах, шинелях и будёновках, была брошена на помощь другой дивизии. Их часть попала в засаду на лесной дороге, расстреливали со всех сторон. Часть дня и всю ночь держались, пока боеприпасы к концу не подошли, и решили идти на прорыв. Удалось вырваться.
Алексей собрал раненых, идти они не могли, так Алексей сделал волокушу и тащил их, сильный парень. Это его и спасло, согревался в такой работе, пока окончательно не выбился из сил. Остановился и развёл костёр. Товарищам боевым это не помогло, а там и сам погиб. Думаю, уснул и умер. Вряд ли от мороза, ранений тоже не было. Может, от усталости? Или от простуды? Он простыл, ещё когда дивизия шла по дороге, до засады, которая рассекла дивизию на несколько частей. Парней он не знал, просто собирал своих. Остальные по лесу разбежались, недолго их финны ловить будут, мороз убьёт.
Ну вот знаете, бесит. Сижу на полке, пот с меня течёт, в некоторых местах кожа горит (это где обморожение получил), а голова другим занята. А бесит то, что я в третий раз уже в военнослужащих попадаю, да ещё и в военное время. Ладно, пусть первый раз я переродился в парня, избитого отцом, и сам уже пошёл в училище – не знаю, что на меня нашло. Сейчас припоминаю, что хотел получить перед войной опыт армейской службы и специальность, чтобы после призыва не быть растерянным и ничего не знающим, как другие призывники. Но вообще, армия – это не моё.
Первое перерождение закончил полковником, второе… тоже полковником. Хоть и говорили, что мне генерал-лейтенанта дали, но это всё слова, документов я не видел. А вот третье самое интересное: аж генерал-полковником закончил войну, причём самым молодым. Однако это не значит, что армия мне нравится. Это сложно объяснить, просто не моё. Самая главная проблема – это ор: ненавижу, когда на меня орут, да ещё с матом, а в армии это повсеместно, там ором и матом разговаривают. Думаю, из-за этого я и возненавидел её, хотя немало времени проносил военную форму.
А сейчас за что мне всё это?! Мало того что снова на войне, так ещё и в салагу попал. Не в добровольца даже, а в зелёного салагу. И тут не два года служат, как будет в будущем, а все три.
Так вот, призвался паренёк весной тридцать девятого. Служить три года, значит, на дембель пошёл бы весной сорок второго. Вот и я про это: не соскочишь, а там новая война. И надо мне терять целый год? Для других, даже для этого лопоухого парнишки, в которого я попал, служба – это почёт, долг и гордость. Для меня – ненужная повинность, от которой я хочу избавиться. Почему меня не отправят в поздний Союз? В Афган тот же? Я бы там оружия современного набрал, бронетехники. Так нет, ещё дальше в прошлое сунули, пусть несильно, но всё же. Бесит.
Отогревшись и напившись горячего чая с мёдом и малиновым вареньем, я осмотрел форму. Сапоги отогрелись, теперь сушатся. Форму постирал и тоже повесил сушиться. Перед стиркой достал из неё красноармейскую книжицу и комсомольский билет. Распотрошил два вещмешка: один был у раненого, другой – у Алексея, двое других их не имели. Хорошо ещё оружие не бросили. Писем нет, да и вещи так, красноармейские, бедные. Финны тоже были пусты.
Алексей сирота: последствия Гражданской, бандитизм. Младенцем был, когда потерял родителей, детдомовец. Полк, в котором он числился, шёл головным, то есть мне было ближе добраться до той дивизии, которой они шли на выручку, чем до своих, я так думаю. А до своих бегом нужно бежать. Дело в том, что я читал эту историю и в курсе, что пленных было полторы тысячи командиров и бойцов, как потом говорили финны. Их после войны вернули в Советский Союз, и все они по приговору суда были расстреляны. Я это точно знаю.
Я выпил ещё порошок антигриппина, у меня его много запасено на такие вот случаи; аптекарь для меня его смешивал, срок годности – семь дней. Поел ухи, выпил чайку с мёдом и стал собираться. Надел зимнее, байковое исподнее, форму – теперь уже свою, шерстяные носки и валенки, на форму свитер и овечий тулуп, на голову – меховую шапку. В бане я уже всё прибрал, поэтому, подав угля в печку, покинул её и убрал в хранилище. Хм, след полозьев остался в пятне льда от мыльной воды, что натекла из бани через сливное отверстие.
Пока было тихо, хотя слушать лес в такой мороз нет смысла: зверя и птиц нет, голос не подадут. Осмотрев тех трёх бедолаг, я забрал документы, но тела брать не стал: в хранилище не хочу, хотя погибших можно было бы, это живых оно не принимает. Эх, поколебался и всё же убрал, вместе с волокушей. Потом надел лыжи и быстрым шагом пошёл прочь. Шарфом замотал лицо так, что только щель для глаз осталась.
Иногда я останавливался и внимательно прислушивался. С момента прорыва прошло часов восемь, несмотря на ночь, благодаря снегу видно всё хорошо. Так и шёл. А возвращался к дороге. Я ведь трофейщик, а там брошено много военного снаряжения, не оставлять же его финнам. Место в хранилище есть, вот и позаимствую. Через грудь у меня висел пулемёт, если что, дам очередь от живота. Ещё в предбаннике я почистил всё оружие и снарядил все диски из своих запасов. Пулемёт Алексея был разряжен, он всё расстрелял, до последнего патрона.
После бани было такое состояние, как будто сейчас взлечу, на границе между здоров и простыл. Лёгкая слабость, горло чуть сушит, но при движении даже жарко было: одет я был тепло, длинные полы тулупа прикрывали ноги. На шарфе, через который я дышал (всё равно не помогало, лёгкие обжигало морозным воздухом) нарос кристаллами лёд, как и на мехе шапки вокруг лица.
Дорога была не так и далеко, чуть больше километра. Вот впереди стали видны угловатые коробки разной техники. И движение: похоже, финны осматривают свою добычу. Слышался шум работающих моторов, и он позволил мне незаметно приблизиться.
Вышел я чуть в стороне от того места, где подразделение Алексея держало позиции. Наблюдая из-за деревьев, я видел лёгкие бронированные тягачи Т-20 «Комсомолец», возле которых возилась четвёрка финнов. Движки тягачей работали. Рядом стоял грузовик, наша полуторка с бочками в открытом кузове, и тоже барабанила движком. Похоже, финны запустили двигатели, чтобы они не замёрзли, чтобы радиаторы и трубки не полопались.
Я поменял пулемёт на винтовку СВТ с глушителем, вскинул её, прижимая ствол к дереву. Четырежды хлопнул глушитель. Потом я вышел на дорогу и посмотрел в оба её конца – и там и там заметно было движение. Осмотрев технику, я убрал тягачи и полуторку в хранилище, предварительно заглушив моторы. Финны уже отцепили от тягачей 76-миллиметровые пушки, так что проблем не было.
Вокруг хватало тел убитых бойцов 44-й дивизии, но мне было не до них. Хотя ту тройку я достал из хранилища и положил рядом на лапнике, финны похоронят. Потом занялся трофеями.
Выбирая то, что не было побито бронебойными пулями, я отцепил и прихватил ещё три тягача и две танкетки Т-38, подобрал пару станковых пулемётов Максима, пятнадцать ДТ-29 с сошками и запасом дисков и полевую кухню, которая чудом уцелела, в чём я убедился, внимательно её изучив. Остальная техника была сильно побита и требовала значительного ремонта.
После этого я стал обходить технику и устанавливать на неё, а также и на казённики пушек тротиловые шашки, найденные в грузовике сапёрной части. Дошёл до того места, где видел движение, обнаружил ещё трёх финнов, которые собирали оружие, укладывая его штабелями, и пристрелил их. Сделав закладки на технике, я пошёл обратно, попеременно поджигая фитили.
Первый хлопок взрыва раздался, когда я уже прошёл часть пути, но я продолжал идти. Почти дошёл до той четвёрки, когда заметил, что мне навстречу бегут финны. Притормозил их из своего ручника, срезав троих, поджёг три последних шашки на двух грузовиках и танке Т-26, после чего бросился прочь.
За мной поднимался чёрный дым от горевшей техники. Неплохо поработал: порядка сорока единиц техники серьёзно повредил, если не уничтожил, восемь пушек также разбил шашками. В грузовиках со снарядами шашки укладывал именно в кузова, и грохнуло серьёзно, аж снег с деревьев смело.
А я убегал, и лыжи здорово мне в этом помогали. В том, что будет погоня, я не сомневался, поэтому искал подходящую позицию. Нашёл, но, не приближаясь, сделал круг, оставив её в стороне, а после вернулся с другой стороны. Теперь засада. Сделал лёжку: лапник, шкура медвежья сверху. Достал самозарядную винтовку: тут лучше она, чем ручник. Винтовку приготовил, но убрал пока, чтобы не промёрзла. От колонны шёл гул, рвались в огне снаряды.
Финны появились только через двадцать минут. Что-то долго они.
– Семеро всего, – пробормотал я. – Они меня совсем не уважают, за бойца не считают.
Там, где финны шли по моему следу, укрытий не было. Вот один из них зацепил леску растяжки, и вместе с грохотом разрыва я выстрелил по замыкающему, после чего, переводя ствол с противника на противника, по очереди выбил всех. Потом добил.
Было тихо. Забрав шкуру, я покинул место засады, пробежался до тел (хоть согрелся) и собрал трофеи. Было три винтовки «Суоми», наш ДТ, танковый пулемёт, пять снаряжённых дисков для него, документы – у всех убитых мной финнов я их забирал и убирал в планшетку, тоже позаимствованную у финнов. Забрал также две пары широких охотничьих лыж, новых на вид, мне самому пригодятся. И двинул дальше.
Чуть позже я снова вышел на дорогу. Убитые лошади артиллерийского парка и обоза, убитые наши, и финны ходят, немного, но не пройти. У старшего шедшей по моим следам группы я взял карту местности. Сориентировавшись по ней, понял, что не с той стороны я был: мне нужно перейти дорогу, озеро и двинуть на север, там до наших рукой подать, километров сорок. Только я туда не пойду: озеро – местность открытая, подстрелят ещё. В лесу мне проще, он как родной, укроет.
Двигаясь недалеко от дороги, я обошёл два заслона и два секрета; трижды чуть не напоролся, хорошо, пар от дыхания выдавал финнов. А к своим вышел через три дня, одиннадцатого января, в расположение 54-й стрелковой дивизии, которая находилась в окружении и вела бои. Но это была не та, к которой шла на выручку 44-я, где служил Алексей; про ту я помнил, она так в окружении до конца войны и пробудет.
Двигался я осторожно. Вчера уничтожил группу снайперов, прихватив их оружие, и вечером мне на хвост упали серьёзные профи, почти три десятка опытных егерей, явно бывших охотников. Пришлось побегать. Когда их осталось десять, они, наконец, поняли, что это не они охотники, а тот, кого они считали дичью.
Я допросил раненого, узнал от него расклад по этому фронту, кто где стоит, и специально повернул к 54-й, решив пересидеть тут до конца войны. Мне не улыбалось участвовать в атаках на доты линии Маннергейма, а тут, по сути, тишина: финны блокировали дивизию, вели ленивые перестрелки, напоминая, что они тут, отбивали попытки дивизии вырваться, и всё.
Час назад я взял финского офицера, который командовал частью блокирующих сил, и вёл его с собой. Сейчас, выглядывая из-за ствола дерева, я видел открытое узкое поле; судя по припорошенным снегом кочкам, бойцы дивизии пытались здесь подняться в атаку, но погибли. Вроде ничего не видно. Я вышел, держа у живота пулемёт, направленный на офицера, связанного со мной верёвкой, и, двигаясь чуть в стороне и сбоку, пошёл через поляну, направляясь к опушке леса.
Судя по движению, наблюдатель меня засёк и поднял тревогу, бойцы занимали позиции. Я боялся выстрела в спину (мало ли кого пропустил), но капитан оказался прав: здесь были три наблюдателя и два стрелка. Я снял их из винтовки с глушителем.
Вскоре меня встретили. Вышли трое, один в звании лейтенанта. А хорошо бойцы дивизии устроились: зимняя форма, полуземлянки (видимо, рыли, чем могли, землю), костры внутри, нары. Мёрзли, конечно, но не как другие. Часовые менялись каждый час.
Перед тем как к нашим идти, ещё до взятия капитана, я переоделся и сейчас был в своей форме: подпалённая шинель, сапоги, будёновка на голове. Офицера сразу забрали, да и меня повели к комдиву, штаб дивизии располагался неподалёку.
В штабе я сообщил, что случилось со мной и дивизией, сдал красноармейские книжицы погибших, которых я почти полсотни насобирал, и столько же финских документов. Сказал, что только шестерых сам убил, остальные с трупов забрал для отчётности: мол, чужого мне не нужно. Да мне бы и не поверили. Ну а потом меня посадили писать рапорт.

Глава 24. Ошибочное решение. Плата за помощь

Знаете, как я матерился, когда от капитана (а тот не молчал, я с ним до этого поработал), узнал, что дивизия всё-таки выбралась из окружения и вышла к своим? Так что я участвовал в штурме линии Маннергейма. Думал, меня оставят в 54-й, оформив в её списочный состав, но нет, вернули в 44-ю. Из того, что осталось после дивизии, сформировали отдельный батальон, чтобы поучаствовал в прорыве.
А вот как от службы откосить, я, кажется, придумал, нашёл возможность: замутил с военврачом, зеленоглазой красоткой в звании капитана, если на армейские звания переводить. Она меня и спишет по медицинским показателям.
Наконец бои закончились. Для меня неплохо: звание младшего сержанта, орден Красной Звезды, две медали «За отвагу». А ведь служил не в разведке или ещё каком подразделении, которые командиры так любят, а в линейной стрелковой роте. Было за что награждать: орден за пленного капитана, медали за захват дотов, уничтожение финских гарнизонов, которые я гранатами закидал. В общем, неплохо повеселился.
Сейчас апрель, весенняя капель готова вот-вот разродиться, а нас, остатки 44-й стрелковой дивизии, везут обратно на Украину. Кстати, а парней действительно вернули из плена. Их увели, и больше я их не видел. Политруки молчат. Точно расстреляли. Сами виноваты, а списали поражение на дивизию, на её личный состав и командиров.
Лёжа на нарах качающегося вагона (это тот, что на сорок человек или восемь лошадей), я размышлял, продумывая два пути моей дальнейшей жизни.
Первый – продолжать задирать форменную юбку красивого черноволосого короткостриженого капитана медицинской службы (военврача, если проще) двадцати восьми лет, с возможностью получить справку и свалить из армии с невозможностью продолжать службу; как контуженый, например, ну или ещё что придумаю.
Второй путь – пойти к Сталину и сказать: «Я из будущего, через год начнётся самая страшная и разрушительная война, а вы тут мух ловите». У меня три перерождения, это четвёртое, а такой попытки я ещё не предпринимал. Хочу рискнуть и увидеть своими глазами, что будет дальше.
И чем больше я думаю обо всём этом, тем больше мне хочется приступить ко второму плану. Эшелон, как я слышал, через Москву будет проходить. Придётся дезертировать… Хм, есть другой вариант: я могу позвонить в приёмную (номер знаю) и просто сообщить информацию; какую, обдумывал на ходу.
Эшелон, не останавливаясь, прошёл ночную Москву и направился дальше. Шанс спрыгнуть был, но это нужно вырубить дежурного и двух парней, которые курили, глядя на проплывающую мимо ночную столицу. Ну и… не стал я этого делать. А на следующей стоянке передал особисту полка записку, в которой сообщил, что имею важные сведения. Вот тогда всё и закрутилось. Поверил мне особист, с такими доказательствами ещё бы не поверить.
Через два дня я уже сидел в знакомом мне кабинете главы государства и рассказывал ему, что нас ждёт. С доказательствами. Хранилище скрыть не удалось, мигом вызнали, откуда артефакты появляются. Глянем, как оно, такое перерождение.

* * *

Судорожно вздохнув, я открыл глаза, понимая, что это у меня уже пятое перерождение. Попытался осмотреться, но поднявшаяся от очередного сотрясения здания пыль припорошила глаза. Я чихнул и сквозь звон в ушах (явно не контузия, я знаю, что это такое, просто оглушён) расслышал звонкий голос:
– Смотрите, Батов ожил.
Раздался хлёсткий звук затрещины, и в короткое затишье между очередными разрывами снарядов донеслось:
– Убит? Сердце не бьётся?
Снова хлёсткий звук затрещины и уже плачущий голос:
– Товарищ старшина, сам грудь слушал…
Тут всё потонуло в новых разрывах, здание затряслось, и пыли стало больше, но я рассмотрел у выбитых окон сидевших на корточках шестерых бойцов: наспех одетые, у некоторых только красноармейские шаровары, оружие – три винтовки на всех. Под их ногами хрустели щепки рам и стекло.
Сев, я обнаружил, что лежу на стопке матрасов, а в стороне от меня лежат тела десятка убитых бойцов, не в форме, в исподнем. С потолка рушились куски камня, и, судя по шишке и кровоточащей ране у меня на лбу, именно так парня и убило. Я чуть отполз и, приложив усилия, накрылся с головой одним из матрасов. Надо переждать получение памяти прошлого хозяина тела. Мысленно отсчитывая время (хочу знать, сколько времени проходит до пробуждения памяти), я задумался.
Да чтобы я?! Когда-нибудь ещё раз?! К правительству обращался?!
Не буду подробно описывать эти кошмарные шестнадцать лет жизни, скажу так: это была даже не золотая клетка и не серебряная – деревянная. А после первой же попытки побега меня заперли так, что не вывернуться даже с наличием хранилища. Жил в глубоком колодце, внизу – койка и всё необходимое, а сверху охрана пристально наблюдает. Стену не уберёшь, в другое помещение не попадёшь. Умер во время шестой попытки побега, часовой застрелил с вышки.
Меня держали в шарашке и изучали одно – меня. Хранилище было пустое, всё забрали. В университете оборудовали несколько залов, где хранилось немало отобранных у меня артефактов. Изучали мою форму с наградами, газеты, да всё. Только еду сожрали, включая мороженое и фрукты, иначе испортились бы.
Ну да, всё отдал. Если бы вас пытали так, как меня, вы бы тоже всё отдали. Вон допытались, левую руку отрезали, чтобы гангрену остановить. А поначалу ох и хитрые были, слова как патока: мол, вы же из нас, сами пришли; составьте список всего, что у вас есть, это всё надо изучить. И составил же, идиот. Не сразу, но выцыганили всё, включая полтонны золота в ювелирке и слитках, мой НЗ. Даже еду, заработанные в других мирах награды и разные технические и бытовые артефакты разных миров.
Четыре года со мной обращались нормально, потом всё больше ужесточали, пока не запретили покидать здание, а ведь я свободолюбивый. Меня так засекретили, что даже не знаю, что в мире происходит. То, что война с Германией началась, в курсе, встретили как надо, а что дальше? Не знаю, меня там уже законопатили и первый побег был.
А шестой попытки побега и не было, я сам спровоцировал часового, молодой был боец. Им строго-настрого было запрещено даже направлять оружие в мою сторону, только дубинки. Много раз я их провоцировал, но повезло только в пятьдесят шестом году.
Знали бы вы, какие зубры меня охраняли. В первое время работавшие со мной спецы, составлявшие списки информации, технологий и другого, были мягкими, а потом становились всё жёстче и жёстче. Психологи, гипнотизёры, пытки. Оказалось, пытки серьёзно прочищают мозги, сразу многое вспоминаешь, действенный способ. Первая попытка побега, а дальше… Не хочу это вспоминать.
Хороший урок получил, да. На всю жизнь запомнил, как мои личные, дорогие мне вещи отобрали: катера, рыболовные снасти, танки, пластинки с песнями, проигрыватель. А домик с баней? Да только за них убить готов. А вертолёт с турбовинтовым гидросамолётом? Понимаю, что всё это послужило хорошим толчком к развитию технологий (наверное, до меня не доводили), но не приемлю ограбления и содержания в тюрьме.
Блин, ноль в хранилище! Теперь, в этом мире, я спокойно смогу грабить государство Советский Союз (он, считай, преемник прошлого), совесть и голоса не подаст.
Тут я скривился, и меня вырубило. Четыре минуты в сознании, я засекал. В прошлом перерождении я за это время успел финнов кончить, раздеть их, в костёр веток подкинуть (всё бегом, шатаясь), и только тогда меня вырубило.
Очнулся, похоже, вскоре. Все те парни, что у окон сидели, так и сидят, только несколько поменялись местами. А я, получив новую память, понял, в какой я зад нице: из тюрьмы с пытками – в Брестскую крепость. Кто-то там, на небесах, серьёзно разозлился на меня. Хотя я даже такому положению рад, главное – свободу получить.
А попал я в тело недавнего призывника. Он в мае под призыв попал и вот служит. Впервые попал в своего тёзку: Ростислав Батов – это почти как Ростислав Бард. Парень из Подмосковья, в деревне у него одна бабка осталась. Кто отец, он не знал, мать не говорила, а сама мать три года назад в бане угорела: заслонка была закрыта. Баня была на четыре семьи, трое там тогда погибли. Бабушка осталась, с ней и жил.
Восемь классов образования, а это уже прилично, поверьте. В колхозе работал. Не отпустили его в город учиться на агронома: понимал председатель, что парень не вернётся. Бежит народ из деревень, а у председателя план, его выполнять надо. В общем, как рабство, не отпускают молодёжь, потому что кто тогда работать будет?
Тёзка, кстати, в армию ушёл с удовольствием и возвращаться в родную деревню не собирался. Думал, что или в армии устроится, если понравится, или после службы в другие места переберётся. Служить он прибыл месяц назад в 44-й стрелковый полк 42-й стрелковой дивизии РККА. О как? Знакомая дивизия. Я воевал в её составе в прошлом перерождении, в приданном ей бронетанковом соединении. Отлично, я много знаю о ней и её боевом пути.
Попал тёзка простым стрелком в линейную часть, второй взвод первой роты второго батальона, и из призывника начали делать бойца. Неспешно, обильно перемешивая обучение с политуроками. Всего два раза на стрельбище был, выпустил две обоймы. Вообще, обучение как поставлено: если нужен специалист, к примеру миномётчик (для ротных миномётов расчёты готовили), пулемётчик или тот же химик, их учили в полковой школе, а простых стрелков сразу отправляли в роты и гоняли на плацу или в классе по уставам и политике армии. Так же и с тёзкой было.
А теперь валить надо. Сейчас раннее утро, война только началась, и шанс выскользнуть из крепости ещё есть. В ружпарке есть оружие, но запас патронов ограничен, а гранат там и вовсе нет, их на складе нужно получать.
Я выбрался из-под матраса. Бойцам, похоже, не до меня было, все трое куда-то вполне азартно стреляли. Один из них был в форме старшины, но без фуражки. Орудия уже не били, и в наступившем затишье я слышал голос (похоже, говорили в громкоговоритель), который на картавом русском предлагал сдаться. Ага, прям щас.
Сев, я ощупал всё тело. Я в одном исподнем был, и тело, похоже, расслабилось и обмочилось, кальсоны были сырые. Но это нормально, я бы удивился, если бы было иначе. Закинув на спину матрас (не хватало ещё камнем получить и лишиться возможности передвигаться), я стал перебираться через завал коек: двухуровневые частично обрушились. А вообще, казарма большая, койки двухуровневые, а я видел только десяток погибших и этих шестерых у окна, я седьмой. Где остальные? Разбежались? Видимо, так и есть.
Наконец я перебрался через завал, нашёл койку тёзки и стал копаться в теперь уже своих вещах. Откопал сапоги, которым очень обрадовался, и шаровары. Надел шаровары (кальсоны фактически высохли, потом постираю), а потом сапоги, предварительно вытряхнув из них портянки, а заодно и мусор. Сразу стало легче, а то по мусору босыми ногами поди походи. Причём были именно сапоги, не обмотки с ботинками. У границы части комплектовали и оснащали нормально, чтобы за Бугом не смеялись – так объяснили Батову. Я думаю, над ним пошутили, просто их дивизию снабжали чуть лучше.
Потом я нашёл гимнастёрку и ремень. Тёзка присягу уже принял, красноармейскую книжицу имел, полноценный стрелок, только молодой. Проходил курс молодого бойца. Я надел гимнастёрку (один рукав был чуть порван), застегнул ремень, согнав складки назад, застегнул все пуговицы, достал из кармана шаровар пилотку и надел её. Документы, а это красноармейская книжица и комсомольский билет, убрал в хранилище.
Кстати, комсомольский билет тёзка получил уже здесь, всего неделю назад, новенький. В деревне комсорг на него глаз положила, а тот бегал от неё как от огня, вот она и продинамила его с комсомолом. Я, вызвав в памяти образ комсорга, передёрнулся: я бы тоже от такой бегал. Жаловаться не было смысла: комсорг была дочкой председателя. Да тёзка и не печалился по этому поводу, не из фанатиков.
Рядом была тумбочка, на вид целая, только пылью припорошена. Их тут две, одна на другой стояли, но вторую снесло. Вещи тёзки в нижней, я её открыл. Достал вещмешок, открыл горловину и убрал в хранилище полную фляжку с водой. Что за вещи в сидоре, не смотрел, и так знал, сразу убрал его в хранилище, как и содержимое тумбочки.
Бедный парень, мало что имел, меня только зеркальце карманное заинтересовало да перочинный нож. Бритвы не было, не брился он ещё. Солдатский котелок и ложка были в сидоре, а вот кружка отсутствовала. Он её смял неделю назад, упав на спину во время марш-броска, а новую пока не выдали.
Я встал и, пригибаясь, двинул к выходу.
– Ты куда? – догнал меня вопрос старшины, помогавшего бойцу перевязывать другого, раненого по касательной в голову.
Это ротный старшина из их роты, по прозвищу Зверь. Именно он в строевую гонял молодняк на плацу, любил это дело, хотя такая работа обычно на сержантах.
– Оружие поищу.
– Завалило оружейку.
– Разберу.
Старшина промолчал, и я вышел в коридор. Вокруг действительно были завалы. С опаской поглядывая наверх, туда, где через пролом виднелось задымлённое небо (мы находились на втором этаже, выше только чердак), я стал забираться вверх по завалам битых кирпичей и через проём перебрался в оружейную комнату. Стена тут завалилась, остался только узкий лаз, но пробраться можно.
Оказалось, я не первый внутри. В комнате находились двое бойцов, подавали винтовки и цинки с патронами в другой пролом, через который и попали сюда. Один из них, с ссадиной во весь лоб, был сержантом из другой роты, я его узнал. Сообщил ему, что был оглушён, только очнулся, показал рану на лбу с шишкой как рог и сказал, что ротный старшина держит оборону, но необходимо оружие и боеприпасы.
Они дербанили и наши шкафы с оружием, многие из которых находились под завалами, но оружия пока хватало. Поискав, я нашёл по номеру свою винтовку Мосина, тут же были и подсумки. Сразу надел и набил обоймами, беря их из открытого ящика. Да все забрал. Винтовку повесил за спину. Потом, пока собирался, три винтовки Мосина и пять СВТ, одна с оптикой, ушли в хранилище, с подсумками и обоймами, плюс два ДП с коробками запасных дисков. Ну и два ящика с цинками, четыре тысячи патронов. Это всё компенсация за потерянное.
Теперь нужно было вернуться к своим. О, стопка касок. Одну надел, пяток в хранилище – тоже компенсация. Теперь для тех, что остались в казарме. Пять винтовок за спину (всё же жаль, что карабинов не было), один ручной пулемёт, коробка с запасными дисками и один цинк. Вот так, толкая всё, пополз обратно. Те, что до меня пришли, ещё возились.
Оставив цинк у завала (у меня не десять рук), я вернулся в казарму. Она была пуста, только один убитый у окна: полголовы нет. Снова забили орудия, казарма затряслась. Пожав плечами, я убрал всё добытое оружие в хранилище, сбегал за цинком, после чего спрыгнул через пролом на первый этаж: лестничного полета не было, видимо, снаряд внутрь влетел и разорвался там.
Увидев, как бойцы бегут к воротам (похоже, немцы не успели окружить крепость), я, выпрыгнув из окна, рванул за ними. Мало у кого из них было оружие, но было. Думаю, и старшина где-то тут, но я его не видел.
Бойцы выбегали из крепости, переплывали через какой-то канал (так быстрее, потому что мост дальше) и, перебегая через посадку, за которой виднелись дома (думаю, Брест), уходили в тыл. Немцы лупили по ним из пулемётов и пушек. Из ворот иногда строем выходили небольшие подразделения, несколько упряжек буксировали зенитные орудия, три вроде. В крепости я видел несколько бронемашин, пару броневиков и плавающие танки, но возле них возились люди, так что было не подойти. Ничего, заполню ещё хранилище.
Я не стал обтекать город вслед за остальными, а побежал по улочке между домами. Знаю, что местное население к нашим не особо лояльно, а в начале войны ещё и обстреливало из окон квартир. Хочу найти таких стрелков, мне нужны трофеи. Не магазины же мне грабить, хотя ничего плохого в этом я теперь не видел. Власти в городе уже не было, бежали. Стрельба по городу шла серьёзная, в основном стрелковая, что доказывало мою правоту насчёт местных недобитков.
Прижавшись спиной к стене дома, я достал фляжку и допил остатки воды. Я и до этого уже пару раз прикладывался, очень уж пить хотелось. Надо рану обработать, но нечем, поищу какую-нибудь материю. Хотел было простыню взять в казарме, но они грязные, в крови и в пыли. Не стал.
И тут из открытого окна соседнего кирпичного двухэтажного дома раздался отчаянный женский крик. Подхватив стоявшую у стены винтовку, я оббежал дом, через двор добрался до подъезда и, ступая на цыпочках, стал быстро красться наверх. Ножа не было (перочинный не считаю), поэтому приготовил штык от винтовки.
Крик повторился, и я, толкнув полуоткрытую дверь нужной квартиры на втором этаже, прошёл внутрь, прикрыв её за собой, и подошёл к открытым дверям комнаты, в которой трое местных молодых подонков собирались совершить насилие над семьёй красного командира (по фуражке на вешалке в прихожей понял). Один из них держал женщину, между ног которой уже пристраивался второй, а третий, навалившись всем телом на девочку лет одиннадцати, от силы двенадцати, судорожно стаскивал с неё нижнее бельё.
Первым меня увидел тот, что держал хозяйку, так как стоял лицом ко мне. Он успел открыть рот и крикнуть:
– Эй!..
Мой штык вошёл ему в глаз. Хотел в грудь, но одежда у него уж больно хороша: не бедная, чистая вроде и по размеру как на меня. Поэтому, чтобы не портить одежду, я изменил траекторию удара, и штык вошёл в глаз. Выдернув штык, я опустил окованный металлом приклад винтовки на затылок второго и, прыгнув, также приголубил и третьего. Быстро пробежался по квартире, но бандитов было трое. Входную дверь запер, чтобы нас врасплох не застали, как я эту тройку.
Хозяйка бросилась к девочке и со слезами обняла её. Подумав, я двумя ударами штыка добил тех двоих, что были без сознания, после чего рявкнул:
– Быстро собрались! Ты, – ткнул я пальцем в девочку, – наполни водой фляжку, вот она. А ты, – повернулся к женщине, – найди перевязочные. Осмотри рану у меня на голове, обработай и перевяжи. Работаем.
Командный рык, хотя и подростковым голосом, возымел действие: они забегали, зато отвлеклись. Я сел и, с трудом сняв сапоги, начал выливать из них воду: я же в них плыл. Потом снял каску и пилотку, положил на буфет, винтовку тоже прислонил к буфету.
Мать с дочкой, побегав, всё приготовили, фляжку я на ремень отправил, а потом женщина начала обрабатывать мне рану. Судя по неплохой подборке в ящике аптечки, она разбиралась в медицине. Так и оказалось, она была операционной медсестрой, пока замуж не вышла. Так что мне профессионально обработали и промыли рану, выпустили из гематомы кровь и забинтовали голову. Шить не было необходимости, просто кожу содрало.
Когда закончили, я велел им собираться, заодно поинтересовавшись, знают ли они нападающих. Оказалось, один из них – сосед с нижнего этажа. Я советовал им покинуть город и вообще уехать как можно дальше. Собрались они быстро, и повезло: женщина увидела в окно, как из соседнего подъезда забирают знакомых, тоже семью командира, криком привлекла внимание, и я проводил их до машины.
Они уехали, а я бегом вернулся в квартиру, всё равно её бросили. Снял одежду с трупа, одним узлом отправил в хранилище. Обувь с этого парня мне не подошла, мала, но у другого были отличные полуботинки как раз моего размера. Двое наручных часов, два перочинных ножа. Ещё один вроде финки ушёл за голенище сапога. Из интересного несколько советских купюр, рублей двести будет, пара золотых мужских украшений и пистолет ТТ с запасным магазином. Из него не стреляли, порохом не пахнет, а вот финка отмыта, похоже, уже кого-то убили.
Потом осмотрел квартиру. Жаль, аптечку хозяйка забрала. Из оставленных припасов (часть забрали хозяева) я взял кулёк соли, невскрытую пачку макарон, початую банку вишнёвого варенья и две пачки чая. Из утвари – одну жестяную и две эмалированных кружки, глубокую эмалированную тарелку, белую с рисунком, три ложки и две вилки из одного набора, кухонный нож, почти новую разделочную доску и большую чугунную сковороду с крышкой. Другая утварь меня не заинтересовала: для костра не годится.
Взял ещё солонку и перечницу, полные, и всякую мелочь вроде двух полных коробков спичек. Нашёл бидон для молока, налил в него водопроводной воды и тоже убрал. В комоде нашёл шерстяное одеяло. Поискал по своему увлечению, но хозяин рыбаком не был.
Прихватив из кармана убитого парня ключи, я спустился по лестнице и открыл дверь в его квартиру. Она была пуста, родителей парня не было. А богато. Даже картины неплохие, и явно подлинники. А коллекция книг, состоящая из полных собраний сочинений Жюля Верна, Артура Конана Дойла и Майн Рида отправила меня в нирвану. Похоже, книги даже не открывали, хрустят. Правда, они на английском, но я его как родной знаю. Я забрал их все, оставив только книги на польском, которые были мне неинтересны.
Потом направился на кухню, глянуть, что тут с запасами. А запасы богатые, мне одному на месяц, даже больше. Правда, всё готовить нужно, но ничего, поставил на дровяную плиту большую кастрюлю, и пока вода закипала, продолжил обыск и поиск. Нашёл ящик рыбака, зимние снасти и разные запасы, неплохие, но не эксклюзив. Даже удочки были, и одна из них редкая, бамбуковая. Жаль, спиннинга не было.
Пройдясь по квартире, я забрал новенький патефон с пачкой пластинок, картины, а потом увидел висевший на стене в коридоре велосипед. Моё первое транспортное средство. К нему была сумка с инструментом, привёл его в порядок, смазал всё, подкачал шины. Пользуясь свободным временем, почистил свою винтовку, а то она пыльная после оружейки, и один ДП, запасные диски снарядил в одном коробе. Хватит пока.
В квартире много ценного оказалось. Хозяева не всегда печку топили, чтобы приготовить пищу, у них были свежий примус и полный бидон керосина. Взял вместе с комплектом утвари и посуды. Нашлась небольшая аптечка с лекарствами и бинтами, прибрал. Когда рыбный суп был готов (банку консервов открыл, их тут два десятка было в кухонном буфете), я поел. Нашёл полмешка муки и пожарил лепёшки на сковороде, а потом убрал в хранилище и остатки супа, и стопку из двух десятков лепёшек. Во все ёмкости залил воду и тоже убрал. Да, я всё успел.
Сапоги, которые я поставил в солнечном пятне на полу комнаты, чуть просохли. Я собрался и готов был покинуть город. Часы показывали полдесятого утра.
Выйдя из дома, я побежал. По пути мне попалась расстрелянная легковая машина. Это был старый «Форд», его шофёр лежал на баранке убитый, а из открытой двери свешивалось тело батальонного комиссара. Настороженно поглядывая вокруг в ожидании выстрела, я подбежал к авто, но, похоже, те, кто стрелял по ней, уже ушли. Причём забрали наган комиссара и оружие водителя, подсумки на ремне были пусты. А вот ящик на заднем сиденье их явно не заинтересовал. Может, и не заметили его под перевязанными пачками газет?
Я забрал и газеты (на подтирку и растопку), и ящик, в котором оказались РГД-33. Отбежав в укрытие, достал ящик и пять минут потратил, убирая снаряжённые гранаты в хранилище, а пустой ящик бросил. Потом побежал дальше.
Вдруг ударил выстрел, и пуля выбила кирпичную крошку из стены рядом со мной. Выстрел прозвучал, когда я подходил к убитому командиру, лежавшему на животе. Рядом отлетевшая фуражка, выбоины на стене от пуль. Боковым зрением я засёк движение в открытом окне дома с другой стороны улицы, отшатнулся, и пуля прошла рядом.
Вокруг стреляли, где-то рядом шёл настоящий бой, даже с пушками, но я приметил, где засел стрелок, паливший по мне из винтовки, и рванул к нему зигзагом, сбивая прицел. Подбежав к стене одноподъездного многоквартирного двухэтажного дома, я выхватил первую гранату, повернув рукоятку, привёл её к бою и резко встряхнул, чтобы капсюль пробило бойком. И тут услышал мужской крик:
– Не надо, тут дети!
Я даже хохотнул от неожиданности, меня таким бредом не провести. Первая граната улетела в один угол квартиры на первом этаже, вторая – в другой. Переждав взрывы, я подпрыгнул, ухватился за раму и одним рывком закинул тело в комнату.
На стуле у окна сидел, пуская кровавые пузыри с губ и глядя на меня с ненавистью, стрелок, одноногий инвалид, судя по форменному кителю, бывший военный польской армии, а у его ног лежал старый немецкий карабин. М-да, а дети действительно были, малолетние. Я лишь покосился на них, они в углу в кроватке лежали. Рядом лежала убитая женщина; граната, похоже, рванула у неё в ногах.
Убрав пистолет в хранилище, я снял со спины винтовку и штыком пробил сердце инвалида. Стрелок хренов, и себя погубил, и семью. Осматривать помещение не стал: бедно они жили, да и… нехорошо оно как-то. Снова взглянув на погибших детей, я поморщился и, выпрыгнув наружу, побежал дальше. Взял лишь патроны к карабину, полные подсумки были, сотня патронов плюс два в самом карабине. Глядишь, где пригодится. Сам карабин мне без надобности, ствол серьёзно расстрелян.
Я вернулся к убитому командиру и склонился над ним. Меня заинтересовали четыре предмета, бывшие на нём: планшетка, явно не пустая, кобура, тоже не пустая, бинокль, вроде целый, ну и документы нужно забрать. Быстро избавил тело от планшетки, кобуры с ремнями и бинокля – лёгкий полевой, линзы целые, я проверил. Нашёл ещё фонарик в кармане, трёхцветный. Хм, не советский, и батарейка полная. Достал документы из нагрудного кармана, переворачивать не стал, так дотянулся. Судя по петлицам, он капитан-стрелок.

Глава 25. Бой и ночной шмон

Несколько секунд я удивлённо моргал, глядя на документы. Они оказались фальшивыми. Диверсант немецкий. И тот стрелок из квартиры убил не ненавистного врага, а, считай, своего, на одной стороне они. Ха, вот ирония. Я быстро прошёлся пальцами по всему телу командира, ворочая его. Есть, в сапогах обнаружились специальные кармашки, там ещё документы. Прибрал. Остальное без интереса. А вот сапоги классные, и размер мой, стянул.
Я, кстати, был в полной форме, сидор за спиной, винтовка в руках, каска на голове, на ремне – подсумки, фляжка, две гранаты заткнуты. А сидор нужен для вида. Единственно, жалел, что скатки шинели нет, без неё в походе будет трудно. У меня есть пара шерстяных одеял, но это не то.
Я отбежал от тела командира метров на двадцать, выскочил на перекрёсток и увидел, что на соседнем перекрёстке, справа по ходу моего движения, дорогу перебегают неизвестные в гражданской одежде, но с оружием в руках. Один меня заметил, выстрелил навскидку из своего карабина, но промазал: пуля свистнула у меня над головой. А так как я к бою был готов, то сразу, встав на одно колено, вскинул оружие и первым же выстрелом поразил бандита, который как раз перезаряжал свой карабин, вроде немецкий «Маузер».
Рванув к углу дома и быстро выбив стреляную гильзу, я выставил ствол из-за угла и стал ждать: вдруг там ещё кто будет пробегать. Но было тихо. Чуть позже высунулась голова очередного бандита, и я не промахнулся. Тело вывалилось, но его за ноги утянули обратно за угол.
– Товарищ боец! – окликнули меня из окна ближайшего многоквартирного дома.
– Да?
– Я жена красного командира. В городе идут бои, нам уходить?
– Да, немцы уже окружили крепость и входят в город. Многочисленные бандиты нападают на небольшие армейские подразделения, блокируя части, убивают их семьи. Представители власти уже покинули город. Я ухожу одним из последних, вырвался из крепости.
– Мы с вами! – несколько нервно выкрикнули из окна.
– Жду.
Тут и из других окон закричали, что тоже будут. Похоже, решили со мной уходить. Бой, идущий где-то рядом, то стихал, то усиливался снова. Я выстрелил в третий раз. Показались сразу четыре бандита и сделали залп по моему укрытию, от угла под противный рикошет пуль полетели осколки кирпичей. Однако я уже успел выстрелить и уйти за угол. Попал в шею одному из бандитов, отчего он стал заваливаться на спину и фонтанировать кровью. Это последнее, что я увидел, перед тем как уйти за угол.
Забавно, война идёт уже семь часов, а я впервые стреляю из своего личного оружия, и то не по немцам, а по бандитам. Троих поразил, вполне неплохо, на мой взгляд. Перебежав под окна дома, откуда меня окликали, я обошёл его, перепрыгнул через сплошной дощатый забор и оказался во дворе. Здесь присел, зарядил винтовку и забросил её за спину. Достал ручной пулемёт: у меня один подготовлен к бою, и все диски заряжены. Коробку с запасными дисками повесил на бок, перекинув ремень через голову, пулемёт взял в руки и так встречал народ из разных подъездов трёх домов.
Их собралось почти полтора десятка, и половина дети. Всего двое мужчин, чиновничьего вида. Один пытался командовать, явно высокий пост занимал, но я рявкнул, что своими подчинёнными командовать будет, и тот взял ноги в руки и за мной. Поставил его замыкающим, следить, чтобы никто не отставал. Так, с чемоданами и узлами, они по огородам и дворам и двинулись за мной к окраине. На улицы я сейчас не рисковал выходить: подстрелят. Вёл нас парнишка лет пятнадцати, который тут все ходы знал.
Мы как раз подходили к месту, где шла активная перестрелка, и я решил глянуть. Парнишка подсказал, что там здание НКВД. Похоже, блокировали и не дают уйти тем из сотрудников, кто выжил.
Мы сунулись было в одну сторону – там бандиты садили по кому-то, не пройти. Сунулись в другую – там поле боя, пули во все стороны летят, броневик немецкий горит, видимо, его пушку я недавно слышал. Ладно, попробуем пройти там, где здание НКВД, надо лишь уничтожить блокирующую группу, что сдерживает наших. Да и с усилением вырваться из города будет легче, а то я, кажется, припозднился с этим.
Я добрался до угла. Табор, не отставая, двигался за мной, он ещё и увеличился: теперь в нём было уже три десятка людей с узлами, чемоданами и детьми. Я приметил четырёх бойцов в форме НКВД, постреливающих куда-то из-за угла, рядом двое в гражданском и с оружием. Определил, что это бандиты. Тыловое охранение у них было, но в этой стрельбе я его незаметно для остальных снял из пистолета. Потом поставил сошки на брусчатку и, прицелившись, дал первую очередь, которая снесла с ног троих: двух диверсантов и одного в гражданке. Потом ещё двумя очередями погасил и остальных.
Сменив опустевший диск, я рванул вперёд. Табор – за мной, тут пока вроде чисто. Пока мужчины и подростки радостно вооружались за счёт диверсантов – блин, это моё! – я выглянул и рассмотрел с другой стороны угла такую же группу. Это просто заслоны, а вот те, кто засел в здании напротив управления НКВД, меня не видели: я в мёртвой зоне был, по сути, под окнами.
Сменив пулемёт на винтовку (ДП рядом на сошках стоял), я стал быстрыми выстрелами, передёргивая затвор, уничтожать заслон с другой стороны улицы. Они меня тоже видели, постреливали, но троих я снял, остальные отошли. Для того и нужна винтовка, она точнее по сравнению с ДП, с его чудовищной кучностью, точнее отсутствием её.
Перезарядив винтовку, отправил её за спину, взял в руки пулемёт, велел оставаться тут и ждать моего сигнала и рванул. Надеюсь, сотрудники госбезопасности не будут по мне стрелять, я как раз у них как на ладони. Да и за тем углом я приглядывал, но там пока без движения.
Оказавшись под окнами дома, где засели бандиты, я поставил свой ДП на сошки. Из трёх окон вырывалось пламя пулемётного огня: ручные пулемёты, станковых нет. Доставая гранаты, я стал закидывать их в те окна, откуда вёлся огонь, начав с пулемётчиков. Крики из здания раздались одновременно с разрывами.
Подхватив пулемёт, я подпрыгнул, подтянулся и забрался в открытое окно первого этажа. Оказавшись в комнате, убрал пулемёт в хранилище. А потом с пистолетом в руках начал проводить зачистку. В этой комнате были трое в форме НКВД, один готов, двое живы, в крови плавали на полу. Я пристрелил их.
Так и повёл зачистку, щедро используя гранаты. Взял пять карабинов Мосина, два ДП, всё с боезапасом, два ящика с ручными гранатами, опять РГД-33. Своевременная находка: ранее найденные гранаты я уже почти все использовал, не экономил. Набрал также немало короткоствольного оружия, ну и других трофеев. В одной из комнат, выходившей окнами на другую сторону, на двор, были складированы два десятка вещмешков, тут диверсанты скапливались. Я им шесть гранат кинул и все вещмешки и другие трофеи забрал. Потом гляну, что там внутри.
Когда я выбрался, из здания НКВД уже выносили раненых. Все три машины были побиты пулями, одна дымила, догорая. Пойдём пешком. Бойцы НКВД видели, как я выбираюсь из того же окна и подаю сигнал табору, и насторожились, но расслабились, опознав гражданских из своих.
Я подбежал к командиру (аж с ромбом, майор госбезопасности), представился и сообщил, что, выбравшись из крепости, иду на соединение со своей дивизией. Вид у меня был лихой и боевой: винтовка за спиной, пулемёт в руках, на голове – бинты. Сообщил, что диверсантов в здании напротив в живых больше нет, но подходят ещё, надо уходить.
Майор, раненный в плечо и уже перевязанный, искренне поблагодарил меня, и мы выдвинулись. Я шёл в головном дозоре. Всех мужиков из гражданских, их шестеро было, привлекли к переноске раненых. Когда мы уходили, здание НКВД горело: сами подожгли, что-то секретное уничтожали.
Дальше как-то так, без стрельбы и проблем, мы оказались на окраине города и направились по полю прочь, стараясь двигаться как можно быстрее, почти бежали. Видели на дороге танки, лёгкие Т-26, некоторые стояли и дымились, другие двигались к городу. Люди же радовались, некоторые даже говорили, что зря из города ушли, мол, снова советская власть вернулась. Фантазёры, больные люди, живут в сказочном мире. Ну да, вон уже отходят под огнём артиллерии, и самолёты появились.
Пришлось нам побегать, пока ближе к трёх часам дня мы не нагнали своих. Нас встретил заслон и сопроводил к штабу 43-го танкового полка 22-й танковой дивизии. Тут недалеко расположился санвзвод, и всех раненых направили к медикам, да и гражданских туда: отправят в тыл, если транспорт будет. С сотрудниками НКВД быстро разобрались, выдали машину и отправили их в тыл, парни прощались со мной, некоторые даже обнимали. А меня, опросив, отправили в сторону моей дивизии, сообщив, где стоит ближайшее её подразделение. Тут рядом совсем.
Кстати, когда мы в пути отдых устроили (детей много было, а они устают), я майору госбезопасности доложил, что нашёл убитого командира, у которого обнаружил много удостоверений, диверсант, наверное. Рассказал о стрелке-инвалиде, как закидал его гранатами. Документы передал майору, он их изучил и подтвердил: все фальшивые.
Профессионализм в майоре возобладал над усталостью, и он снял с меня показания. Я рассказал всё с момента, как покинул крепость: как спас от бандитов семью красного командира, как видел убитых у машины (документов там не было, бандиты забрали, скорее всего, для отчётности), про убитого инвалидом диверсанта в нашей форме.
А теперь бегом к дивизии, среди своих спокойнее. Может, кому покажется странным, что после стольких лет в тюрьме, с пытками и жёсткими допросами, я безоговорочно на стороне своих. По идее, я на сторону немцев перейти должен в жажде мести. Поясню: я за Родину воюю, а не за Советский Союз. Данное противоречие в этой войне было проблемой для многих бывших белых офицеров, желающих воевать за Родину, но не за большевиков. У меня, как видите, та же беда.
Отбежав в сторону, я спустился в овраг, к роднику, напился и, устроившись в кустах, стал чистить всё оружие, которым пользовался сегодня, снаряжать диски и обоймы, при этом продолжая обдумывать ситуацию, в которой оказался. Так вот, Родина для меня не пустой звук, за неё и буду воевать, а Советский Союз как государство – мой истинный враг. Сам бить его не буду, но и помогать теперь тоже не стану. Прощать – это не ко мне. А за Родину воевать – легко, да, хочу и желаю. Союз рухнет – да наплевать, главное – Родина. Вот такой выверт сознания.
А к немцам я не пойду, как бы ни ненавидел руководство Союза и само государство. Я, конечно, за столько лет серьёзно изменился, теперь я не тот циничный, злобный старикашка в молодом теле, каким был в первом перерождении, но принципы свои не нарушу. А развеяться вот так, после стольких лет тюрьмы, очень хочется. Дам свободу душе, хоть злость и ненависть сброшу, пусть не на тех, кто меня держал, а на немцев.
И ещё. Я отлично помню, кто меня охранял, кто допрашивал и кто из учёных вёл исследования. Я понимаю, что в этом мире не их копии надо мной издевались, и специально искать не буду, но если встречу, что не исключено, не смогу сдержаться, шлёпну, и с удовольствием.
Пока, сидя в овраге, я занимался самоанализом, успел пообедать, хоть и поздно было, четыре часа дня. Ел суп с лепёшками, на примусе вскипятил воду в чайнике и заварил чай, с вареньем самое то. А также почистил семь единиц оружия – пока всё, остальное не успел. Свой ДП, с которым бой вёл, и второй, найденный в оружейке, почистил от пыли и снарядил диски. Потом привёл в порядок свою винтовку, ТТ, с которым вёл бой, а также один из карабинов и два нагана, снятых с поддельных бойцов НКВД. Всё оружие зарядил и подготовил к бою.
Минут сорок на всё потратил. Причём отметил, что оружейное масло в баночке, которая была в вещмешке тёзки, подходит к концу. Надо глянуть в вещмешках диверсантов, но пока не до них было. Пулемёт я убрал в хранилище, с одной только винтовкой на плече вернулся на тропинку и бегом рванул в сторону позиций, где стояли бойцы моей дивизии. Еле успел, они уже уходили.
Нагнал, нашёл командира, сообщил ему, кто я и откуда, а тот велел бежать вперёд: остатки моего полка перед ними идут. Нагнал, начальник штаба моего полка присутствовал, он и командовал, сделал отметку, что я на месте, и отправил меня во вторую роту. У нас от полка сборный батальон остался, многие сгинули в крепости. А сейчас мы отступали, приказ на отход был. Я представился ротному командиру, молодому лейтенанту, и, включившись в строй, вместе со всеми направился прочь, как раз в сторону Жабинки, которая находилась не так и далеко.
Я успел пройти в строю метров сто, как кто-то сильно, открытой ладонью, с размаху хлопнул меня по плечу. Обернувшись, я увидел лыбившегося ротного старшину. Мельком осмотревшись, увидел несколько знакомых лиц из взвода тёзки.
Прежде чем старшина успел открыть рот, я высказал свои претензии:
– Вы почему меня бросили?!
Его явно смутили мои слова.
– Да все разбежались, я думал, и ты утёк.
– Я в оружейке свою винтовку откопал, набрал оружия, пулемёт ручной, патроны, вернулся, а вас нет. Ненадёжные вы боевые товарищи.
Это ещё больше смутило старшину. Он похлопал меня по плечу, успокаивая, и сказал, что теперь-то мы вместе и покажем немцам. Что покажем, не уточнил.
Оказалось, из нашей роты здесь восемнадцать парней, а из командиров – старшина и два сержанта. Ну, нормально, вместе оно легче. Так и шли. Ужина не было: кухонь нет, потеряли, снабжения – тоже, так что крепитесь. По три десятка патронов на брата и по одной ручной гранате на троих.
Пока мы шли рядом с дорогой, по которой проскакивали и одиночные машины, и целые колонны, а редко ползли танки, всё также лёгкие Т-26, я увидел один, лежавший на боку, днищем в сторону дороги. Похоже, бомбой накрыло, рядом – воронка средней величины. Я сбегал под видом отлучиться до ветру, присесть за танком (ну стеснительный я), и прибрал танковый ДТ, все диски, что были, снаряды и, главное, нашёл ключ от замков люков.
Судя по крови, экипаж был внутри, пострадал, но их уже извлекли и, видимо, увезли, могилы рядом я не заметил. Среди найденных мной в танке мелочей был свернутый и перевязанный тюк брезента, остро заточенный топорик (уже третий у меня в запасе), полная канистра бензина (даже не повреждена и не пролилась), два солдатских котелка, стеклянная фляжка и две кружки, запасной комбинезон и шлемофон. А ещё лом, большая лопата и главное – малая пехотная лопатка с чехлом. Чуть позже, когда стемнело и стало ничего не видно, я расстегнул ремень и повесил её, пусть войдёт в снаряжение, у меня её ранее не было.
После того как стемнело, мы шли ещё около часа, пока не прозвучал приказ готовить позиции – рыть стрелковые ячейки. Лейтенант лично ходил с факелом в руках (ничего другого, чтобы осветить местность, у него не было) и показывал каждому, где готовить его позицию. Когда ротный указал, где мне копать, я снял сидор, положил его, сверху пристроил винтовку и каску. А потом отстегнул лопатку и, наметив квадрат, стал снимать дёрн.
Замечу, что на роту, на сотню бойцов и командиров, наберётся едва ли двадцать таких лопаток. Поэтому многие ждали своей очереди, самые наглые спали, умные копали касками, у кого были. Когда я углубился на полметра и решил сделать перекур (попить воды), то, подумав, вырезал ножом на черенке свои инициалы. А то заиграют – фиг вернёшь. Потом продолжил копать, уложил и замаскировал бруствер, сделал ниши, куда убрал вещи. А закончив, передал лопатку соседу, и он начал активно рыть в семи метрах от меня.

Приходить в себя было очень тяжело, болела голова. Явно контузия, но вроде не тяжёлая, между лёгкой и средней. Тело болело, стрелковая ячейка была почти завалена. Кажется, накрыло миной: приближающийся свист – это последнее, что я помню.
Прищурившись, я взглянул на солнце (жарит сильно) и понял, что сейчас полдень, в районе часа. Глянул на наручные часы, трофейные, с командира-диверсанта (а так у меня их уже два десятка), и убедился: всё точно. Машинально заведя часы, я чуть привстал, выглянул и мгновенно сел обратно. По позициям ходили немцы. Да уж, сбили они нас быстро.
О, кстати, а лопатку мне так и не вернули, заиграли. Так вот, дело было так. Я уснул и проснулся от криков, команд и первых выстрелов. Быстро встряхнулся, надел каску, подхватил винтовку и, положив ствол на бруствер, стал высматривать опасность. Оказалось, на дороге появился дозор на трёх мотоциклах, его и обстреляли. Я даже ничего сделать не успел: те, кто открыл огонь до меня, изрешетили все три машины.
В принципе, делать с дозором больше было нечего, особенно после двух станковых пулемётов. Подумав, я выщелкнул один патрон и вставил на его место зажигательный: один ящик с патронами, прихваченный мной в оружейке казармы, был с зажигательно-трассирующими пулями в патронах, я вскрыл один цинк и сделал запас. Точный выстрел в бак мотоцикла – и тот полыхнул. Подумав, я вставил ещё два патрона, прицелился и выстрелил.
Когда чуть позже подошли основные немецкие войска, все три мотоцикла горели. На нас навели артиллерию и миномёты, про авиацию ничего не знаю. Тут меня и накрыло. Как видите, недолго я сдерживал немцев. А устроились мы на трассе Брест – Кобрин, Кобрин у нас за спиной километрах в десяти был.
Когда я очнулся после почти прямого накрытия, по дороге валом шли пехотные колонны и техника, понятное дело, немецкие. А группа немецких солдат осматривала наши позиции, и это плохо: местность открытая, как появишься из ячейки – сразу засекут. А если начать отстреливаться, то это будет мой последний бой. Я решил пересидеть, поэтому обвалил на себя другую стенку (это легко, почва песчаная, и стенки ничем не укреплены), оставив только отверстие для дыхания, и замер, выжидая. Винтовку и вещмешок под ногами заранее убрал в хранилище.
Без сознания я был часов пять, может, чуть больше. Когда проснулся с первыми выстрелами, было где-то часов восемь утра, сейчас время подходит к двум часам дня. Моя задача – дождаться наступления темноты, а потом можно будет и двинуть… Хм, есть шанс. Где будет моя дивизия через неделю, я знаю, поэтому пять-шесть дней можно потратить на заполнение хранилища. А то пока всё по мелочи: то тут прихвачу, то там.
На это и решил настроиться. Дышать можно, а вот шевелиться не стоит, поэтому так и лежал, дожидаясь темноты, пока не уснул. Немцы, похоже, прошли поверху, глянули в засыпанную ячейку – русский сам себя похоронил, им работы меньше, – и дальше двинули.
Когда я проснулся, то свет через отверстие ко мне не попадал, значит, уже ночь. Скинув с себя пласты песка и дёрна, я выбрался и осмотрелся, отряхиваясь. Темно, только чуть дальше, в полукилометре, виднелись несколько костров, возле которых я рассмотрел угловатые коробки танков и грузовиков. Это немецкая часть на ночёвке в открытом поле.
Присев, я на миг осветил циферблат фонариком и снова подзавёл часы. Полночь, без десяти минут, вовремя проснулся. И выспался, чувствовал себя лучше, хотя всё равно в ушах звон и походка неровная. Пора сваливать.
Пришлось откопать нишу, чтобы забрать лежавшие там две ручные гранаты. Потом, сняв форму и даже исподнее, так как песок набился под одежду, да и в сапоги, я хорошенько отряхнулся и снова надел всё на себя. Сев на край ячейки, прямо из кастрюли поел супу с лепёшками, а то есть просто мучительно хотелось. Ещё немного била дрожь, продрог: почва в ячейке холодная, плотно облегала тело, выстудила.
Поев, я всё убрал и трусцой побежал в сторону немцев, заодно согрелся. Хочу у них что-нибудь прихватить. Приблизившись, упал на землю, на пыльную траву, и пополз по-пластунски. Я за трофеями.
Кстати, расскажу о своей новой внешности. Вид у тёзки приятный, телосложение худощавое, если не дрищ, то близко, но мясо ещё нарастёт, рост где-то метр восемьдесят. Волосы тёмные, но неделю назад голову брили, и сейчас там короткий ёжик. Я на голову бандану повязал из тёмного платка, чтобы бинт скрыть. Глаза у парня зелёные, уши чуть оттопырены, в лице ещё оставалась детская припухлость, на подбородке – пушок, он не брился ещё. В общем, обычное лицо, главное, не отталкивающее. Славянин, что ещё скажешь.
Приблизившись к немецкому полевому лагерю, я обошёл часового и, стараясь двигаться там, где темнее и куда не доходит свет костров, начал работу. К слову, у меня в хранилище меньше тонны, вроде и набирал столько, но двести сорок девять тонн свободного пространства имел.
Сначала я наткнулся на стоянку грузовиков. В шестом грузовике увидел бочки и почувствовал знакомый запах бензина. Аккуратно, стараясь не шуметь, забрался в кузов и по одной бочке отправлял в хранилище. Потом из другого грузовика забрал шесть ящиков с патронами для немецких карабинов и пулемётов, специально по маркировкам отбирая нужные: два ящика с бронебойными патронами, два с разрывными и два с тяжёлыми остроконечными пулями.
В другом грузовике я взял десять ящиков с гранатами, тех, что с длинными деревянными ручками. Тут же были осветительные ракеты, всего шесть ящиков, забрал все. Переждав под очередной машиной, пока мимо пройдёт часовой, я освободил кузов следующего грузовика от бочек с бензином.
А потом я наткнулся на армейскую полевую кухню. Обычную германскую на три котла, с деревянными колёсами. В стороне пасся конь, я слышал всхрапывание с той стороны. Повар с помощником, расстелив шинели, спали возле кухни, видимо, охраняли. Рядом стоял грузовик, из открытого дверного проёма кабины свешивались ноги; судя по всему, там спал водила. Кузов грузовика был крытый, и я подозревал, что в кузове припасы для кухни. Мне таких ценных трофеев ещё не попадалось.
Пришлось сработать ножом, сначала повара, потом помощника, который носом такие рулады выводил, что невольно прикрывал шумом мою работу. Убедившись, что оба мертвы, я прихватил их карабины с ремнями, что лежали на крыше кухни, а саму кухню отправил в хранилище.
Потом подошёл к задку «Опеля» и начал развязывать тент. Хм, хитрый узел. Видимо, среди солдат крысятничать, стащить что – обычное дело. Срезал узел ножом, забрался внутрь и, задёрнув полог, осветил всё фонариком. Неяркий луч с синим светофильтром снаружи через щели увидеть не должны.
А это я удачно зашёл. Передо мной была пещера Али-Бабы. В большинстве тут были германские продукты, на ящиках, мешках и бидонах стояла их маркировка. Но были и советские, например, два мешка с гречкой, три ящика с тушёнкой, шесть мешков с макаронами. Видимо, уже где-то склад распотрошили или в какой-нибудь брошенной машине нашли. Были тут и овощи: картошка, капуста, морковь и лук, целыми узлами. В общем, всё необходимое. Я начал убирать всё это в хранилище и продолжал, пока кузов не опустел. Машина заметно поднялась.
Так же тихо покинув кузов, я двинул дальше по ночной стоянке. Приметил офицерский автомобиль «Кюбельваген», новый, от него ещё пахло краской, и прибрал. Хорошая машина, мне нравилась, хотя и заднеприводная модель попалась. Потом убрал два мотоцикла БМВ с пулемётами на колясках и всем, что было внутри. На этом всё, и так обнаглел.
Были бы у меня нормальные гранаты, поставил бы растяжки, заминировав кузова с боеприпасами, но чего нет того нет. Сапёрного снаряжения и тротиловых шашек я тут не нашёл. Так же, по-пластунски, я покинул лагерь, а когда отполз подальше, встал и побежал к дороге. Выбравшись на дорогу, достал велосипед и, налегая на педали, погнал дальше. Бесшумный транспорт – самое то.
По пути мне часто попадалась брошенная или повреждённая советская техника, которую я внимательно изучал, для того тут и нахожусь. Первой моей добычей стал груз ЗИС-5, просто стоявшего на обочине; судя по поднятому капоту, произошла поломка двигателя. Грузовик серьёзно так присел: гружёный был по самое не могу.
Фонарик здорово меня выручал. Кузов был крытый, я откинул полог и понял, что в кузове ящики с гранатами, причём одного типа – РПГ-40. Да, противотанковые гранаты. Два ящика с краю уже кем-то распотрошены, но не полностью. Ящик за ящиком я отправлял в хранилище. Потрошёные поставил на землю и снарядил двенадцать гранат, которые там остались после других, а сами ящики бросил.
Когда я выбирался из грузовика, в стороне при свете луны блеснули спицы. Подойдя, я понял, что это лежит на боку советский лёгкий мотоцикл Л-300. Целый, я проверил, даже завёл. Прибрал его в хранилище. Рядом с мотоциклом лежал командир, старший лейтенант пограничник, я забрал у него документы и ременную систему с пистолетом.
Потом несколько брошенных и разбитых грузовиков поделились со мной шестью шинелями, новенькой красноармейской формой, фурнитурой, патронами к винтовке и пулемётам и гранатами: было шесть ящиков Ф-1 и двенадцать с РГД-33. Также я нашёл небольшой, две тысячи, запас патронов для ДШК и брошенный броневик БА-11 во вполне неплохом состоянии. Час им занимался, заправил до полного бак, дал поработать движку, проверил, как внутри, установил на пустое место курсовой пулемёт ДТ, снарядов в боеукладке прибавил до полного. Покатался, проверяя ходовую, и, заглушив двигатель, прибрал бронемашину и покатил на велосипеде дальше.
За остаток ночи я объехал Кобрин и, проверив по пути дивизионную школу 30-й танковой дивизии, свернул на пинскую дорогу, где вскоре и нашёл подходящее место для днёвки. Только не лес или рощу, а открытую местность, овражек. Убрав всё, искупался в озере рядом, постирал бельё и уснул голышом, завернувшись в одеяло.
А что касается школы, сожжено там всё. Под остатками навеса стояли обгорелые остовы «тридцатьчетвёрок», да и остальных танков. Видимо, курсанты, уходя, всё уничтожили огнём. От складов с имуществом остались одни развалины.
Планы у меня пока такие: прибрать к рукам тот вездеходный пикап и метнуться в сторону Лиды. Взамен отобранного у меня ИС-3М заберу с железнодорожной платформы новенький КВ-2, а остальные уничтожу. Также мне нужен самолёт, или наш У-2 (я знаю, где взять), или немецкий «Шторьх». У Кобрина аэродром, когда немцы на него переберутся, я и позаимствую у них самолёт с запасами топлива, а то так, крутя педали, я слишком медленно передвигаюсь. Где мой красавец вертолёт, незаменимая машина? Эх…
Заодно в Варшаву слетаю. Хочу посетить там рыболовный магазин. Был у меня польский спиннинг, хорошая штука. Вот с такими мыслями я и уснул.

Глава 26. Плен

За следующие семь дней я совершил всё запланированное и сейчас выходил к позициям, занимаемым остатками моей дивизии, которая сейчас находилась в котле, в районе деревни Любоничи. Причина, почему я двигался именно сюда, заключалась в том, что здесь находился штаб нашей дивизии, а при мне был пленный, ни много ни мало целый полковник вермахта, начальник штаба пехотной дивизии, действующей против моей. К тому же взял я его с портфелем документов. Вон часовые у штаба уже засекли, как я, выставив штык в сторону полковника, который даже не был связан, конвоирую его в их направлении.
Я был одет по полной форме, скатка через плечо, вещмешок за спиной, каска на голове, на мне подсумки, фляжка, гранатная сумка, пехотная лопатка. То есть прикинут как положено. Правда, с левого бока ещё кожаный портфель с бумагами по дивизии германского офицера, но это так, дополнение. Я уже видел суету в роще, появились командиры и генерал, комдив, знакомый мне по прошлой жизни. Все ожидали, когда я подойду. Так, где там мой честно заработанный орден?
М-да, семь дней прошли, как пролетели, но хранилище теперь полное, всего сто кило свободного места, на всякий случай. Из танков: по одному КВ-2, Т-34, БТ-7, Т-28 и Т-26. Из броневиков: БА-11 и БА-10М. Из танкеток: два плавающих Т-40, с 20-миллиметровой пушкой и второй с ДШК, Т-38М и Т-38. Огнемётные машины: ОТ-26 и ОТ-133. Все танки и танкетки в полном порядке, на ходу и при боезапасе, готовы к немедленному использованию. Также были тягачи – два «Комсомольца».
Из автомобилей: новенькие Газ-АА, Газ-ММ, Газ-ААА, ЗИС-5 и ЯГ-6. Из новых легковых авто, этого года выпуска: три эмки, одна из них вездеходная, два пикапа на базе эмки, один из них вездеходный, «Кюбельваген» и генеральский «Хорьх». Мотоциклы: два Л-300, два М-75, два ПМЗ-А-750, два БМВ, два «Цундап» и один грузовой немецкий мотоцикл на гусеницах. Из авиатехники: У-2, нашёл свежий, сорок первого года выпуска, неизношенный, и «Шторьх» с закрытой кабиной, тоже этого года.
Кроме того, более сорока видов стрелкового оружия, моя коллекция, не более двух единиц одного вида, но это не касалось пистолетов и револьверов, их куда больше. Три единицы с глушителями, повезло добыть. Крупнокалиберных пулемётов не было, хватит тех, что стояли на танкетках. Всё остальное – это продовольствие, топливо и боеприпасы. Миномёта два, один полковой, другой батальонный, к каждому по сто мин. Противопехотных немецких мин, «лягух», тридцать штук. И всё.
Заметили, что места для всего уже не осталось? Хранилище у меня заполнилось, поэтому, стеная и плача, я выкинул КВ-2, и сразу хватило места для всего остального. А раз место появилось, то прихватил ещё новенький бронетранспортёр «Ганомаг»: укороченная версия Sd.Kfz. 250, в кузове – спаренные зенитные пулемёты МГ-34. Ну и двуствольную зенитку «Эрликон» с тройным боезапасом.
Хотя насчёт КВ я погорячился. Не выкинул я его – спрятал с тремя его собратьями на том недоступном острове посреди болота. Всё же «Шторьх» – это вещь, смог сесть на песчаную косу, хотя разгона для взлёта потом едва хватало; без вертолёта тяжело. Я провёл консервацию танков, чтобы до конца войны простояли, запер и накрыл брезентом. Ну и ещё три десятка единиц разной техники, в единственных экземплярах, которая после войны станет ну очень редкой, тоже под консервацией оставил.
У меня были также три армейских полевых кухни, две немецких одного типа и одна наша этого года выпуска, в которой есть духовки, хлеб печь можно. Пользуясь свободным временем, я отмыл их все и в каждой приготовил блюда по вкусу, я хороший повар.
В немецких кухнях три котла, у одной в большом котле борщ, настоящий, во втором котле – гуляш, в третьем – какао. У второй кухни щи – в большом котле, во втором котле – отварной рис и в третьем – чай. В нашей русской армейской полевой кухне один котёл отдан под уху, второй – под макароны с тушёнкой, а третий – под пельмени: мясорубка у меня была, взял из квартиры бандита в Бресте, накрутил фарша, налепил пельменей и вот в котле триста штук приготовил. Между прочим, на все три кухни я потратил сутки. Ну и в духовке около сотни буханок белого и чёрного, напёк, что успел.
К слову, наши отступали, бросали колхозы, и я под видом снабженца приезжал на грузовике раньше немцев и, выдавая бланки, найденные в брошенном штабе, забирал немалое количество разных припасов. Таким образом я приобрёл около двух тонн сливочного масла, три тонны молока, тонну сметаны, полторы тонны сыра, двести пятьдесят литров мёда, тысячу яиц. Кроме того, мне закололи и разделали двадцать бычков и пятнадцать свиней.
Побывал я и в Варшаве, есть такое, как раз оттуда в дивизию прилетел. Такие снасти – это песня. Немало средств оставил в магазине, приобретя спиннинги, небольшие удочки для зимней ловли, бредни, надувную лодку и многое другое. Отложил в хранилище сто кило для снастей, а пришлось занять двести. Покупал на добытые у немцев марки, настоящие, не оккупационные, да и закупался как немец, в гражданском.
Ещё до Варшавы я вскрыл в Минске склад с утеплённым обмундированием, брал для комсостава. Шесть овечьих полушубков разного размера, а то я попадаю в людей разной комплекции, шапки-ушанки, валенки, утеплённое бельё, форма, две зимних палатки, утеплённых, прошитых войлоком, одна – на десять человек, другая – на взвод. К ним – по печке-буржуйке. Кровать армейская, матрас к ней, шесть комплектов постельного белья с двумя подушками. Слабая замена моему домику и бане, но хоть это, пока не подойдёт время и не закажу финнам новые.
Это всё, что у меня есть. Мало, знаю, но хранилище полное, и подборка имущества для жизни, в том числе и на природе, вполне достаточная. Я готов к службе и войне. А ведь даже не порыбачил ни разу. Да какое там, за семь дней всё провернул, спал по три-четыре часа. Один световой день с утра до вечера провёл у полевых кухонь. Когда бы успел?
Вот так меня в дивизии и встретили. Хорошо встретили. А вот то, что после проверки, к вечеру, быстро оформив документы, определили в разведбат дивизии, мне не понравилось. От этого разведбата едва взвод наберётся. Не хочу в разведку, там всё на ногах, а мне мои ноги дороги. Комдив обещал за полковника к награде представить; как только вырвемся из окружения, сразу отправит наградные. Ну а пока просто сказал спасибо и отправил служить дальше. И я пошёл. Воевать.
Во время выхода из окружения разрыв мины отправил меня в беспамятство, а я ещё от прошлой контузии не отошёл. Всё правильно, вы уже догадались: я очнулся на поле среди группы других военнопленных, которых как раз собирали в колонну. Я и очнулся-то потому, что меня пнул немец, судя по нашивкам, рядовой из пехотной дивизии, из которой я полковника умыкнул.
Встать я смог с трудом, но надо, иначе пристрелят, как других бедолаг рядом, а я пока на перерождение не хочу, меня и тут всё устраивает. Да и мало ли, вдруг оно последнее? Меня шатало, я явно обыскан: карманы вывернуты (как будто у меня там что-то было), вещ мешка нет, ремня нет, сапог нет, пилотки нет, расхристан, но встал в общую колонну. Почти полторы сотни набралось. Сил бежать нет, да и идти тоже. Неделю отходить и набираться сил придётся, не меньше, только тогда о побеге можно думать.
Колонна двинулась. М-да, первый опыт пленения у меня. Как же мне фигово. Кто-то подхватил меня под локоть, поддерживая, и моего лица коснулись белокурые локоны молоденькой девушки-военфельдшера. Клянусь, сам выберусь и её спасу.